birmaga.ru
добавить свой файл

1


Александра Горяшко
Страницы истории

или разговор о том, как просто быть счастливым
История заповедника, как и любой другой организации, состоит из историй жизни самых разных людей. Их судеб, характеров, симпатий и антипатий, взглядов на мир. Поэтому, когда я думаю об истории Кандалакшского заповедника, то вспоминаю в первую очередь не сухие цифры статистических данных или названия давно канувших в лету учреждений. Я вспоминаю лица и глаза, те случаи, которые нам довелось пережить вместе с разными людьми и рассказы о делах давно минувших дней. Воспоминания очевидцев естественно и неизбежно субъективны и неполны, да они и не претендуют на всеобъемлющую объективность. Зато они дают нам фантастическую возможность погрузиться в прошлые годы, понять их изнутри, хотя бы на минутку представить иную вселенную – мир другого человека. Разговор с человеком, работающим в заповеднике неизбежно знакомит нас и с его работой, ибо жизнь и работа здесь неразделимы. С работой, смысл которой для непосвященных часто непонятен, как и то счастье, которым она одаряет.

Виталий Витальевич Бианки проработал в заповеднике 46 лет и работает до сих пор. Для многих он стал как бы символом, лицом Кандалакшского заповедника. Его хорошо знают жители города и области. И все-таки не знают. Каждый человек – тайна. Бианки полон секретов, хотя сам он утверждает, что секретов в его жизни нет. Но мне почему-то кажется, что рассказ о его жизни – это не только рассказ о людских судьбах и истории заповедника, о том, как тесно они порой переплетаются, но и о том, что такое настоящие любовь и счастье.

Никогда не угадаешь, что готовит каждому из нас жизнь, как люди выбирают ту или иную судьбу. Или это она их выбирает? У Виталия Витальевича, казалось бы, были все предпосылки, чтобы сделать блестящую академическую карьеру. Петербургское университетское образование, известная в ученых кругах фамилия… Но он выбрал другой путь. Вместо того чтобы, подобно большинству коллег, проводить изыскания в комфорте городских лабораторий, совершая редкие экспедиции в природу, да наслаждаться почтительным вниманием студентов в университетских аудиториях, он провел всю жизнь здесь, в Заполярье. Он предпочел кормить комаров на болотах, вышагивать десятки километров по лесному бездорожью, в любую погоду выходить в море, обходиться без комфорта городской квартиры. Почему? В поисках ответа на этот вопрос я приехала на остров Ряшков, где Бианки работает, да и живет добрую половину жизни. Разговор наш вольно скакал с одной темы на другую, но начать я все-таки попыталась сначала.


- Виталий Витальевич, расскажите, пожалуйста, как Вы начали работать в заповеднике?
- Когда я был на первом курсе, то меня пригласила к себе на лето помощником давняя моя знакомая, биолог, собиравшая материал в Кандалакшском заливе. Я с удовольствием поехал, потому что очень надеялся в студенчестве поездить, побывать в разных местах.
- Значит, Вы попали сюда случайно или целенаправленно искали возможность поработать в этих краях?
- Скорее случайно. Мне просто было интересно. Севернее родного Питера я тогда не был нигде.
- А потом Вам здесь так понравилось или это судьба сложилась, что Вы здесь остались?
- И то, и другое. Мне понравилось здесь, безусловно. А потом надо было делать диплом. Нерационально было ехать куда-то в новое место и собирать материал для дипломной работы. Я решил ехать в то место, где уже побывал, и использовать уже имеющийся материал. А после окончания Университета судьба так сложилась, что я подписал направление сюда.
– Если не секрет, что значит “судьба сложилась”?

– Да нет, какие секреты? В моей жизни вообще секреты надо искать. На меня было две заявки. Из Зоологического института Академии наук и из заповедника. Я разрывался. Потому что институт с детства для меня был родной организацией, там еще дед мой работал. И в то же время мне очень нравилось здесь. А когда я пришел на распределение, то распределительная комиссия сказала: “ Вот на Вас есть заявка из Кандалакшского заповедника”. Я спросил: “ А другая заявка?” - “Нет, больше никакой нет”. Для меня, честно говоря, свалилась гора с плеч и я, со спокойной совестью, подписал. Вот так, пусть и невольно в какой-то мере, но выбор свой сделал, и приехал сюда. Не скрою, что первые годы я смотрел на Питер, но в Зоологический институт меня не приглашали, там мест не было, ехать куда-то еще я не хотел. А потом, когда начали приглашать, я уже не хотел. Ни в Зоологический институт, никуда в другое место. Я очень доволен, что так сложилась судьба. Потому что условия работы здесь как раз соответствуют и моему желанию и, видимо, моему характеру, и стремлению так вести научную работу, как мне хотелось бы.

- А в чем соответствие характеру?
- Здесь я все полевое время - а это несколько летних месяцев - самостоятелен. Надо мной нет непосредственной руки руководства и это очень ценно. Я думаю для большинства, и для меня в том числе. Это одна из причин. А вторая - меня привлекает многолетняя стационарная работа.
- И все годы, что Вы в заповеднике, Вы работаете именно в этом районе?
- Я все время работаю здесь. Вот в этой квартирке работаю, живу с 56 или с 57 года. Когда я начинал, здесь база только еще организовывалась, и жили мы все на острове Лодейном. По всей видимости, там была рыбацкая избушка, осталась с дозаповедных времен. Из транспорта была только весельная лодка. Так что и Северный архипелаг, и остров Великий, и все здесь объезжали на весельных лодочках. Моторные лодки, деревянные, с трехсильными подвесными моторами тогда только появились у охраны. Охранников в заповеднике тогда называли наблюдателями, что, в общем-то, гораздо правильнее, чем все их последующие наименования.
- Другим было только название, или сама организация работы тоже?
- Многое было другим. В 50-х годах все хозяйство вела охрана, все хозяйственные работы на островах других работников в заповеднике вообще и не было. В охране работали естественно мужчины, а среди научных сотрудников вначале были одни женщины. Ну, а потом ведь нужны были дрова, всем были нужны, не только на островах, но и контору надо было топить в Кандалакше и тех, у кого там жилье было надо дровами обеспечить. Дрова тогда заготавливались на островах, использовали валежник, в виде исключения брали сухостой. Да и валежник брали только с тех островов, где были пожары сравнительно недавно, в 20-е, 30-е годы.

Отношения у научных сотрудников с охраной были хорошими по теперешним меркам. Нормальные, рабочие. Когда надо было в работе помочь, помогали друг другу, это само собой разумелось. Когда у науки не было моторных лодок, охрана возила. Скажем, тот же учет гнезд гаги и сбор гагачьего пуха на островах Северного архипелага проводился всем коллективом заповедника вместе с директором. Причем, директор не возглавлял, а наравне участвовал. В конторе оставался бухгалтер, он был инвалид войны, на протезах, ну, и уборщица, секретарь. А все остальные были на островах и единой цепью обходили все острова, собирали пух. Да, тогда собиралось меньше материала, чем сейчас, но участвовали-то все, и в голову не приходило кому-то не отказаться.

Мы сидели в том самом домике, где проработал Виталий Витальевич с 56 или 57 года. В окна светило солнце, под самые окна подходило море. Оттуда доносились крики морских птиц и переплетались с неумолчным пением птиц лесных, вольно расположившихся в вольере здесь же, в доме. Когда я стала потом прослушивать магнитофонную запись разговора, оказалось, что птичьи голоса временами заглушают голос рассказчика.
- Наверное, у Вас сложились очень личные, эмоциональные отношения с этими местами и вообще с птицами. Почему Вам нравится заниматься именно птицами? Здесь, наверное, на уровне чувств многое происходит?
- О чувствах я рассказывать не умею и никогда, наверное, толком не рассказывал, так что вряд ли что-нибудь у меня выйдет. А почему птицы? Птицами я начал заниматься с отрочества, примерно с 10 лет и птицы всю жизнь для меня были основным объектом, с которым я хотел работать и работал.
- А в 10 лет Вас случайно заинтересовали птицы или были какие-то обстоятельства, которые к этому подтолкнули?

- Теперь уже трудно восстановить, с чего все началось. Но вот то, что я хорошо помню. На лето отец всегда старался увезти семью из города, это и ему очень нужно было, и нам всем было хорошо. Со станции ехали на подводах, тогда, в 30-х годах приходилось везти очень много вещей, и продукты все, кроме самых деревенских. Но отцу нужны были еще и книги, чтобы работать, поэтому вещей было много, как правило, несколько подвод. И вот как-то во время такого путешествия со станции, на одной из остановок в пути меня заинтересовало, что отец называет пролетающих птиц. Вот, наверное, с этого начался какой-то сознательный интерес к птицам. Ну, а в 10 лет я уже начал самостоятельно искать гнезда. Это было под наблюдением отца, хотя помощи особой я вспомнить не могу, кроме того, что, конечно, он называл вид, что-то мог рассказать в каких-то случаях... Он ведь не был, собственно, ученым-орнитологом, хотя знал довольно много. Из книг, из своего детства, проведенного с дедом – орнитологом. А вот охотником отец был, и меня хотел сделать, но как раз охотника из меня не получилось.


А интерес к птицам возник и превзошел все другие. Потом уже через птиц меня стало интересовать и другое. Если птицы питаются какими-то беспозвоночными , значит надо и их знать. Пришлось уже после университета самому изучать здесь по книжкам. А растения я до сих пор не знаю - елка, да сосна. Ну, кедр узнаю еще. Но поскольку я работаю в заповеднике с морскими птицами, то с растениями они меня не сталкивали, если бы столкнули, пришлось бы и их освоить.
Помимо птиц, - естественного и неизбежного фона, да и темы почти любого разговора в заповеднике, у нашей беседы с Виталием Витальевичем был еще один фон. Быстрая и деловитая, но на удивление бесшумная жизнь школьников-юннатов, снующих мимо его дома то к причалу, то в лабораторию, то за водой к колодцу.
- Складывается впечатление, что Кандалакшский заповедник более притягателен для юннатов и студентов, чем многие другие. Действительно ли это так и что, по Вашему, здесь так привлекает?

- Я думаю, что это в первую очередь - море, потому что такого моря никто больше нигде не увидит. И если об этом и не думают, то, что они здесь видят, все равно производит впечатление, имеет свою притягательную силу. Это и, мне кажется, очень красивые пейзажи. В какой-то степени, очевидно, и те порядки, которые мы стараемся здесь выдерживать. А мы стараемся поддерживать определенные принципы работы, отношения к людям, к природе... Это, прежде всего, отношение и к школьникам и к студентам как к взрослым людям. Меня раздражает, когда старшеклассников называют детьми. Я с этим никак не могу согласиться и думаю что это большая ошибка. Это не дети, это взрослые люди. Да, у них нет опыта, у них много чего еще нет, но это уже взрослые люди. Мы не цацкаемся. Они живут здесь на полном самообеспечении, которое, правда, надо обеспечивать не только им, но и нам. А вообще со стороны надо смотреть, бог его знает какие принципы. Ведь это все делаешь не потому, что это обдуманно и сформулировано, просто так получается. Все, что сейчас есть, делалось десятилетиями. А формулируют и оценивают пусть другие.

- А Вы сами получаете удовольствие, когда работаете с юннатами?
- Конечно, и с юннатами и со студентами. Когда им удается что-то дать, это очень приятно. И я думаю, что, давая другому, человек получает и сам.
Проработав в заповеднике столько лет, Виталий Витальевич остался научным сотрудником. Он рос как ученый, защищал диссертации, но, как и десятки лет назад, каждый полевой сезон выполнял непростые обязанности научного сотрудника. Проводил учеты птиц и сбор пуха на островах, проводил студенческую и юннатскую практику, вел собственные наблюдения. Все эти работы весьма тяжелы физически, даже молодым справиться с ними бывает непросто. Многие уже после сорока начинают искать возможность перейти на руководящую работу, куда менее обременительную физически, к тому же лестную для самолюбия. Почему такой известный и уважаемый человек, как Бианки, не стал начальником? В этом была некоторая тайна.

- За долгие годы работы Вы застали нескольких директоров заповедника? Ваша жизнь как-то зависела от них?
- Практически нет. У меня возможности работать были, а для этого и надо-то было... Помещение уже построено раньше, только чтобы лодка была, мотор и бензин.
- А Вам самому никогда не хотелось на руководящие посты?
- Активно не хотелось. Я понимал с какого-то момента, что хоть уговорить меня можно, то есть поставить в такое положение, что я вынужден буду согласиться, но никогда не хотел. И, слава богу, меня это миновало. Наверное, я не хотел быть в том положении администратора, в каком они были в нашей стране. Между наковальней и молотом.
- В качестве научного сотрудника Вы себя более свободно чувствовали?
- Безусловно. Это то, что мне очень нравится. Тем более, в таких условиях, когда сам себе предоставлен. В этом отношении, конечно, наш заповедник просто замечательное место.
- Наверное, с какого-то момента Вы уже и не смогли бы вернуться к кабинетной работе?

- Не знаю, не берусь сказать. Зимой я с удовольствием сижу за письменным столом.

- Но Вы знаете, что будет лето...
- Да, я знаю, что будет лето. А вот без лета, не знаю… Я никогда не был в таком положении, чего же гадать.
- Наверное, Вы счастливый человек…
- Конечно, счастливый. Я достаточно прожил так, как мне хотелось, в общем, удовлетворен тем, что мне удалось сделать, ну а разве это не счастье? Зарабатываю я на жизнь тем, что мне очень нравится, работаю с людьми, с которыми мне нравится работать, что же еще лучше может быть? Боже мой, конечно!