birmaga.ru
добавить свой файл

1
Антонио Табукки

Чеширский кот
1.

К тому же все это было неправда. Назовем это скорее биением сердца, даже если сердцебиение – всего лишь симптом. Но нет, это не страх, говорил он сам себе, а просто эмоции. Он открыл окно и высунулся. Поезд замедлял ход. Навес станции дрожал в душном воздухе. Невыносимая жара, но если не жарко в июле, то когда же тогда? Он прочитал название станции Чивитавеккья, опустил шторку, раздались голоса, потом свисток начальника станции и стук дверей в вагоне. Он подумал, что если притворится спящим, может быть, никто не войдет в купе, закрыл глаза и сказал себе: не хочу об этом думать. И потом сказал: я должен думать, в этом нет смысла. А есть ли вообще смысл в чем-либо? Может быть да, но скрытый, который становится понятным позже, спустя много времени, или не становится понятным, но смысл должен быть: конкретный смысл, присущий определенным вещам, который иногда нас не касается, хотя кажется наоборот. Пример, телефонный звонок. «Привет, Кот, это Алиса, я вернулась, сейчас не могу тебе ничего объяснять, у меня всего лишь две минуты, чтобы оставить тебе сообщение…» (несколько секунд тишины) «Я должна тебя увидеть, я должна обязательно тебя увидеть, этого я сейчас хочу больше всего, я думала все эти годы…» (несколько секунд тишины) «Как дела, Кот? Ты все так же смеешься? Извини, вопрос глупый, но так сложно говорить, зная, что твой голос записывается, я должна тебя увидеть, это очень важно, прошу тебя». (несколько секунд тишины) «Послезавтра, пятнадцатого июля в пятнадцать часов, станция Гроссето, буду ждать тебя на платформе, твой поезд отправляется из Рима около часа». Клик.

Возвращаешься домой и находишь подобное сообщение на автоответчике. Спустя много времени. Все поглощено годами: то время, тот город, друзья, – всё. И слово кот тоже, оно тоже поглощено годами, оно всплывает в памяти вместе с улыбкой, которую этот кот носил рядом, потому что это была улыбка Чеширского кота. Алиса в стране чудес. Было время чудес. Но было ли оно таким? Она была Алисой, а он Чеширским котом: всё – развлечение, подобно красивой истории. Но тем временем кот исчез, совсем как в книге. Кто знает, осталась ли улыбка, но лишь улыбка, без лица – хозяина этой улыбки. Потому что время идет и пожирает все, остается, может быть, только идея. Он встал и посмотрел в зеркало, которое висело над средним сидением. Улыбнулся. Зеркало вернуло ему образ сорокалетнего мужчины, лицо худое и светлые усы, с натянутой и неестественной улыбкой, какими бывают все улыбки, сделанные в зеркало: никакого больше лукавства, никакого больше веселья, никакой больше хитрости того, кто насмехается над жизнью. Не то что Чеширский кот.


В купе вошла сеньора робкого вида. Свободно? Конечно же, свободно, в купе было пусто. Сеньора была пожилой, с голубизной в седых волосах. Она достала спицы и начала вязать. У нее были профессорские очки на цепочке, словно она появилась из какой-то рекламы по телевизору. Вы тоже едете в Турин? – спросила она сразу. Обычные вопросы в поезде. Он ответил нет, так как сходил раньше, но станцию не назвал. Гроссето. Какой же смысл? И потом, почему именно Гроссето, что делала Алиса в Гроссето, почему она его позвала именно туда? Он почувствовал, как быстро стучит сердце, и снова подумал, что боится. Но боится чего? Это эмоции сказал он себе, или он чего-то боится, ну же, боится чего? Времени, Чеширского кота, времени, которое стерло все, включая твою красивую улыбочку кота из Алисы в стране чудес. И теперь, вот она снова, его Алиса в стране чудес, пятнадцатого июля в пятнадцать часов, это в ее стиле, она любила фокусы с цифрами и держала в голове необычные даты. Типа: Извини, Кот, я больше не могу. Я напишу тебе и все объясню. 10/10 в 10 (за два дня до открытия Америки). Алиса. Это была прощальная записка, которую она оставила на зеркале в ванной. Письмо пришло почти через год, она объясняла во всех подробностях, но на самом деле она ничего не объясняла, говорила только, как идут дела, их поверхностный механизм. Поэтому он его выбросил. А записку он до сих пор хранил в бумажнике. Он достал ее и посмотрел. Пожелтела на сгибах, а в центре образовалась дыра.
2.

Он хотел открыть окно, но, наверно, сеньора стала бы возмущаться. И к тому же металлическая табличка просила не открывать окна, чтобы не мешать работе кондиционера. Он встал и вышел в коридор. Он успел увидеть светлое пятно домов Тарквинии, прежде чем поезд медленно повернул. Каждый раз, когда он проезжал Тарквинию, он вспоминал Кардарелли. А потом – то, что Кардарелли был сыном железнодорожного работника. А потом – стихотворение Лигурия. Некоторые школьные воспоминания упорно не умирают. Он заметил, что потеет. Вернулся в купе и взял небольшую дорожную сумку. В туалете он побрызгал дезодорантом подмышки и сменил рубашку. Он мог бы и побриться, вероятно, так, чтобы убить время. На самом деле он не очень нуждался в этом, но это придало бы ему более свежий вид. Он взял с собой туалетные принадлежности и электробритву, у него не хватало смелости признаться себе, но гипотетически он мог не вернуться на ночь домой. Он побрился только против щетины, очень аккуратно, и нанес after-shave. Потом почистил зубы и причесался. Пока он причесывался, он попытался улыбнуться, и ему показалось, что получилось лучше, это была уже не та немного слабоумная улыбка, которую он изобразил сначала. Он сказал себе: ты должен строить гипотезы. Но формулировать их в уме – на это у него не было сил, они громоздились в форме слов, путались и смешивались, это было невозможно.


Он вернулся в купе. Его попутчица уснула с вязанием в руках. Он сел и достал блокнот. Если бы он захотел, то мог бы с некоторой приблизительностью написать почерком Алисы. Он решил написать записку, которую могла бы ему написать она, со своими абсурдными гипотезами. Он написал: Стефан и девочка погибли в аварии в Миннесоте. Я не могу больше жить в Америке. Прошу тебя, Кот, поддержи меня в этот невыносимый момент моей жизни. Трагичная гипотеза, с Алисой, опустошенной от боли, которая поняла смысл жизни из-за ужасных ударов судьбы. Или же самоуверенная и непринужденная Алиса, с некоторой долей цинизма: Жизнь стала адской, невыносимой тюрьмой, о девочке позаботится этот беспечный Стефан, их вылепили из одного теста, прощай, Америка. Или же патетически-сентиментальная записка, в стиле дамских романов: Несмотря на то, что прошло так много времени, ты всегда оставался в моем сердце. Я больше не могу без тебя жить. Верь мне твоя рабыня любви Алиса.

Он вырвал листок из блокнота, скомкал и выбросил его в пепельницу. Посмотрел в окно и увидел стаю птиц, которые летели над зеркалом воды. Уже проехали Орбетелло, следовательно, сейчас было Альберезе. До Гроссето оставалось несколько минут. Он снова почувствовал, как бьется сердце, и некоторую тревогу, как это бывает, когда опаздываешь. Но поезд прибывал вовремя, а он был в поезде, следовательно, он тоже приезжал вовремя. Просто он не был готов к тому, что он уже так близок, сам он был еще далеко. В сумке у него был льняной пиджак и галстук, но он подумал, что покажется смешным, если выйдет из поезда таким элегантным, достаточно было и рубашки, и к тому же – эта жара. Поезд резко повернул на стрелке, и вагон покачнулся. Последний вагон всегда качает больше других, и это всегда немного раздражает, но на станции Термини ему было лень идти через всю платформу, и он влез в последний вагон, надеясь также, что там будет меньше народа. Его попутчица кивнула головой в знак согласия, словно обращалась к нему с одобрением, но это было только результатом качки, потому что она продолжала спокойно спать.


Он убрал блокнот, привел в порядок пиджак, который слегка помялся, снова причесался, закрыл «молнию» сумки. Из окна в коридоре он увидел первые дома Гроссето, и поезд начал замедлять ход. Он попытался представить, как выглядит Алиса, но теперь уже не было времени на подобные гипотезы, он мог бы подумать об этом раньше, чтобы с пользой занять время. Волосы, подумал он, какие у нее волосы? У нее были длинные волосы, но, наверно, она их подстригла, нет, даже наверняка она их подстригла, сейчас с длинными волосами уже не ходят. Платье он представил белое, кто знает почему.
3.

Поезд прибыл на станцию и остановился. Он встал и опустил шторку. Сквозь щель он посмотрел на навес станции, но она была слишком далеко, и он не смог ничего увидеть. Он взял галстук и медленно его повязал, потом надел пиджак. Посмотрел в зеркало и улыбался некоторое время. Было уже лучше. Он услышал свисток начальника станции и стук закрывающихся дверей. Тогда он поднял шторку, открыл окно и сел. Платформа начала медленно бежать вдоль поезда, который отправлялся, он высунулся, чтобы посмотреть на людей. Пассажиры, которые сошли с поезда, направлялись к переходу, под крышей была старушка, одетая во что-то темное, которая держала за руку ребенка, носильщик, сидящий на своей тележке, и продавец мороженого в белой куртке с ящиком мороженого через плечо. Он подумал, что этого не может быть. Не может быть, что ее там нет, под крышей, с короткими волосами, в белом платье. Он выбежал в коридор, чтобы посмотреть из другого окна, но поезд уже был далеко от станции и набирал ход, успел только прочитать название станции Гроссето, которая уходила вдаль. Не может быть, подумал он снова, она была в баре. Она не выдержала такой жары и пошла в бар, настолько она была уверена, что он приедет. Или же она стояла в переходе, облокотившись на стену, со своим отсутствующим и вместе с тем изумленным видом, присущим вечной Алисе в стране чудес, волосы все еще длинные и немного спутанные, те же голубые босоножки, которые он ей подарил тогда на море, и она бы сказала ему, я оделась, как тогда, чтобы тебе было приятно.


Он пробежал коридор в поисках контролера. Тот был в первом купе и раскладывал бумаги: очевидно, только что заступил в смену и еще не начал проверять билеты. Он заглянул в купе и спросил, когда будет обратный поезд. Контролер посмотрел на него, недоумевая, и спросил: обратно – куда? В другую сторону, сказал он, в Рим. Контролер начал листать расписание. Будет один в Кампилье, но не знаю, успеете ли вы на него, или же… Он посмотрел расписание внимательнее и спросил: вы хотите экспресс или годится местный? Он подумал и не сразу ответил. Неважно, сказал, скажете мне потом, все равно теперь временя есть.