birmaga.ru
добавить свой файл

1

ДАЛЬНИЙ ЗВОН

(путевые зарисовки художника)
Видавший виды блекло голубой автобус вздрогнул раз, другой и, тяжко вздохнув, замер.

Шофёр, длинный неулыбчивый парень в линялом тренинге и брезентовых сапогах, обошёл машину и, лягнув зачем-то переднее колесо, хрипло объявил: «Кина не будет!». Отошёл в тень на обочину и уселся там, видимо, навсегда. Немногочисленные пассажиры молча полезли наружу. Было часов 10 утра, средина июля 1975 года, день был пригож и известие о том, что предстоит пройти около восьми километров до цели, совсем меня не смутило. Небольшая сумка «АЭРОФЛОТ» за спину, этюдник на плечо, и уже через четверть часа я остался совсем один на дороге. А белёсая эта, бугристая и ухабистая дорога была совсем не простой и звалась «Кирилловской» — по старшему собрату, могучему Кирилло-Белозерскому монастырю.

Ее возраст древнее тех поселений, которые она соединила много веков тому назад. Издавна по ней ходили наши предки-богомольцы, отправлялись в походы воины, мчались гонцы с важными вестями, везли купцы заморские товары, а с ними — сказания о хождениях за моря, брели странники, разнося мудрость по свету.

На старой дороге не бывает пустынно – вот и сейчас впереди показалась ладная телега, на облучке инок, в возке зрелый муж, борода впроседь. Лицо серьезное без мрачности, задумчив, далек мыслями… Видны плетеные короба с припасами меченые кое-где пятнышками красок - не иначе иконных дел мастера по пути к новым росписям. Рядом степенно шагают два крепких, схожих друг с другом молодца, негромко, серьезно обсуждают предстоящее дело. Слышны знакомые любому художнику слова - грунт, припорох, прорись, основной тон… Да, это они — Дионисий с сыновьями. И цель у них - Ферапонтов монастырь. ЛЕТО 1502 ГОДА НА РУСИ. А начиналось все еще раньше. Преподобный Феропонт ученик преп. Сергия, преемник Кирилла Белоезерского. Родился около 1335 года в городе Волоколамске, в семье бояр Поскочиных. Тайно удалившись из дома, в 1370 году он пришел в московский монастырь и просил архимандрита Феодора тотчас постричь его, без обычного послушания. В обитель приходил Сергий Радонежский, наставляя иноков, среди которых выделял преп. Кирилла. Он и Ферапонт пробыли в Симонове около 25 лет. Преподобный Ферапонт, хотя и неискусен был в грамоте, восполнял ее душевной добротой и здравым умом. Своей строгой жизнью приобрел расположение всей братии. Настоятель оказывал ему доверие, посылая иногда с поручениями во многие места. 60 лет отроду по монастырским делам отправился он пешком в Белоозеро. И было в то время видение Кириллу: во время молитвы услышал он голос Богородицы, звавший его в Белоозёрский край. Когда преп. Ферапонт вернулся, они, получив благословение, решились вместе идти в Белоозеро. Придя на Север, Кирилл увидел место, которое было указано в видении. Водрузили крест на берегу Сиверского озера. Так было положено начало Кирилловой обители. Стремясь к безмолвию, преп. Ферапонт недолго жил со своим духовным братом. Преп. Кирилл с любовью отпустил его.


В 1398 году преп. Ферапонт основал обитель во имя Рождества Богородицы в 15 верстах от Кириллова монастыря. Выполнял самые тяжелые работы на всю братию: колол дрова, носил воду. Он начинал так, как и его учитель, Сергий Радонежский. Преп. Ферапонт считал, что он здесь и окончит свои земные труды. Молва о новом монастыре дошла до князя Андрея Димитриевича. В те времена Белоозеро было его вотчиной, и желал он устроить обитель в своем удельном городе Можайске. Один из бояр князя пришел к старцу и сказал, что ему крепко наказано не возвращаться без него. Преподобный, проливая слезы, подчинился воле князя. В 1408 году близ Можайска был основан на реке Лужки Рождественский Лужецкий монастырь, в котором Ферапонт остался настоятелем. Скончался он в 1426 году. Погребён у стен собора Лужецкого монастыря. Причислен к лику святых на соборе 1549 года.

Вот такие славные и великие люди ходили по этой дороге времени...

Было уже за полдень, когда сквозь поредевший березняк слева вдали блеснула озерная гладь. Пройдены редкие придорожные деревни. Последний пригорок у Басихи – и открылся ослепительной красоты вид. Так вот куда звала меня дорога — к Ферапонтову монастырю!

На высоком холме стоят белые церкви, опоясанные низкой каменной оградой. Вдоль неё вьется дорога, то припадая вниз к речке Паске, то подкатывая волной вверх — к монастырским вратам. Эта дорога неотъемлема от монастыря, она — его мирская часть. Спускаюсь и я вниз к разбитому мостику, монастырь всё ближе, всё величественней вырисовывается на уже вечереющем небе. Давлю в себе желание сейчас же начать писать — знаю ничего путного не выйдет, нужно «войти в мотив», почувствовать его в целом, ощутить и самого себя в этом новом чудесном месте. Иду устраиваться на ночлег и вскоре получаю в свое полное распоряжение бывшую баньку с видом и на Борадавское озеро, и на сам монастырь – лучшего не придумать. Туристов вроде не слышно – благодать! Бреду в золотом вечернем сиянии вдоль берега всё дальше и дальше. Вот уже и не видны редкие избы, солнце село за дальним лесом, но свет, ставший теперь жемчужным, не кончился, а, как это бывает только на русском севере, разлился по всему небу и превратился в совершенно особенную тишину белой ночи. Раздеваюсь, вхожу в прохладную озерную мглу, тихо-тихо иду вглубь, раздвигая руками серебристые, похожие на марсианских рыб, облака. Беззвучно плыву в отражения, в спокойно сияющее небо и начинаю не разумом, а всей душой понимать особенность, возвышенность и святость этого края. Возвращаюсь на берег, развожу небольшой костерок, долго пью травник с медом, а свет все еще мерцает, все льется с небес и вдруг слышу тихий-тихий дальний звон в три тона – бум… тарам… тирум... и снова — бум… тарам… тирум… Откуда звон, чей он, что значит в этот предрассветный уже час - не знаю и не хочу знать. Слышу его кожей, обратной стороной глаз, всем собой… И не важно был ли этот звон, пригрезился ли усталому путнику - это был знак - душа готова, душа открылась навстречу дивной и вечной красоте…


Солнце стояло уже высоко, когда я поднимался от озера к монастырю. Подхожу к святым вратам - над вратами небольшие, изящные церковки-близнецы. С замиранием сердца вхожу в монастырский двор - запустение, никаких следов жизни, только у стены слева груда строительного мусора. Иду к храму и вдруг вижу живопись на фронтоне. Всматриваюсь внимательней, пытаясь разобрать сюжет — догадываюсь – «Рождество Богородицы»! Вот так, с порога, вводит нас Дионисий в жизнь великой МАТЕРИ великого СЫНА. Взгляните - Анна на ложе в окружении грациозных прислужниц; рядом идут приготовления к купанию младенца, маленькая Мария покоится в колыбели, Анна и Иоаким нежно ласкают дочь. В этих эпизодах особая интимность, лиричность соединяются с величавостью, поэтической приподнятостью.

Развитие темы продолжается внутри храма, здесь фрески расположены в четыре ряда, сплошь покрывая стены и своды. Перед зрителем проходит несколько сцен: «Благовещение», где Мария взволнованно слушает весть, принесенную ей архангелом Гавриилом; «Покров Богородицы», когда, торжественно возвышаясь на фоне храма, Богоматерь в образе Царицы небесной осеняет человечество своим покровом — символом защиты от бед. В сцене «Страшного суда» Богоматерь молит за человечество грозного судию. Особая роль отводилась изображению церковных песнопений во славу Марии: «О Тебе радуется», «Похвала Богородице».

Дионисий любил сложные многофигурные сцены, где фигуры построены так, что кажутся особенно легкими, изящными, движения их естественны, разнообразны, даже прислужницы и нищие обретают у него царственную осанку. Мастер подчеркивает достоинство человека, мысль о единении рода человеческого; он стремится передать различные переживания, но никогда не изображает сильных страстей — чувства его персонажей всегда сдержанны, исполнены благородства. Композиции сцен, при всей сложности, строго уравновешены, обладают четкой завершенностью, а мастерский рисунок, плавность линий придают росписи музыкальность. Все сцены подчинены четкому ритму, словно многоголосные напевы, в которых звучит единая величавая и нежная мелодия.


Однако наибольшей силой эмоционального воздействия отличается колорит. Дионисий не любит ярких красок, он как бы чуть приглушает цвет, высветляя палитру, отчего она обретает особую нежность, мягкость, какую-то сияющую чистоту. В богатой гамме гармонически переплетаются бледно-зеленые, золотисто-желтые, розоватые, белые, вишневые, серебристо-серые тона и как лейтмотив всего цветового решения звучит небесно-голубая лазурь. Нарядность, узорочье росписи усиливается изображением роскошных одежд с украшениями из драгоценных камней и жемчуга. Фрески органически соединяются с архитектурой храма. Изображение человеческих фигур и пейзажа, полностью подчиненных плоскости стены, прозрачность красок подчеркивают легкость архитектурных форм, как бы раздвигают стены храма, делая его более просторным и светлым, а обилие нежно голубого цвета в сочетании с удлиненностью фигур, как бы не касающихся земли, создают ощущение невесомости, отрешенности от тварного, суетного, ежесекундного…

Сколько времени простоял я под куполом храма - не знаю - и миг, и вечность. И именно там и тогда понял я великий смысл православной религиозной живописи — не для услаждения, а для молитвы! И сами фрески великого мастера представились мне дивным молением тысяч и тысяч безвестных русских людей, побывавших и истово помолившихся в этом святом храме. И всплыли сами собой в памяти совсем недавно прочитанные в затертых списках стихи Николая Рубцова. Стихи, написанные всего 5 лет тому назад и, возможно, где-то совсем рядом:
Е Р А П О Н Т О В О

В потемневших лучах горизонта

Я смотрел на окрестности те,

Где узрела душа Ферапонта

Что-то Божье в земной красоте.

И однажды возникло из грезы,

Из молящейся этой души,

Как трава, как вода, как березы,


Диво дивное в русской глуши!

И небесно-земной Дионисий,

Из соседних явившись земель,

Это дивное диво возвысил

До черты, небывалой досель...

Неподвижно стояли деревья,

И ромашки белели во мгле,

И казалась мне эта деревня

Чем-то самым святым на земле...
Я шептал и шептал последние строки и тихие светлые слезы грели душу, отвечая давно отзвучавшему дальнему звону…

О, ГОСПОДИ !