birmaga.ru
добавить свой файл

1
В студенческие годы я всегда, по всем предметам делал развернутые и очень удобные шпаргалки. Но никогда ими не пользовался. Мне хватало того, что я их делал. Они мне сильно помогали хорошо усваивать предмет. Я компактно перелагал основные положения, делал уйму схем, графиков, словом, подходил к изготовлению «шпоры» творчески. И делал ее не перед самым экзаменом, а в течение курса, загодя. Переделывал, совершенствовал и в процессе работы невольно запоминал. Потом по ней повторял, а на самом экзамене она лежала в кармане как некая психологическая гарантия. Доставать ее надобности не было.


Рядом со мной, бывало, ухитрялись пользоваться своими плохонькими, примитивными шпаргалками, доставая их из набитых карманов, из-за пазухи, а у меня такие совершенные — пропадали в бездействии.

Иное дело домашние задания и контрольные. Поскольку я учился с интересом и на одни пятерки, в общем списывании я не участвовал. Но проблема для меня существовала, так как списывали у меня. Я не списывал потому, что мне это было не нужно, и потому, что это было бы обидно для моего чувства собственного достоинства. Как это: я — и не смогу сам! Но то, что у меня списывают, повергало меня в уныние. Я ощущал в этом что-то нехорошее, неправильное. А не дать списывать было совершенно невозможно: прослывешь жадиной, эгоистом, способным подвести друзей. Можно было только мягко пристыдить их, упрекнуть, что им же хуже придется. На кого-то действовало, но другие привыкали к легкому успеху и всё больше втягивались в пользование результатами чужого труда.

Зато они обычно преуспевали в других сферах студенческого бытия: в художественной самодеятельности, в спортивных соревнованиях, а всего больше — в «общественной жизни»: становились функционерами разнообразных студсоветов, комсомольских комитетов, месткомов, профкомов, парткомов и всё более высоких комитетов, а после окончания университета неплохо устраивались по этой линии. Из каждой группы так. Из нашей группы археологов двое вообще не пошли ни в какую археологию, а были приняты в сотрудники КГБ.

Тогда я не решался отказать списывающим, не находил слов, чтобы объяснить свой отказ. Теперь я мог бы это сделать. Потому что теперь очень наглядно видны последствия этой невинной школьной и студенческой проказы. Дело даже не в тех, кто и не собирался идти работать по специальности, кому нужен был только диплом, а устроиться можно по другой линии.

Но те из окончивших университет кое-как, списывая и сдавая по шпаргалкам, они же попадали в Академию наук, в лучшие институты, на дефицитные места в первую очередь! Во-первых, как заслуженные деятели общественного фронта с наилучшими комсомольскими и партийными характеристиками. Во-вторых, как люди, не показавшие высоких научных потенциалов, готовые стать послушными исполнителями. Очень часто руководители научных учреждений, заслуженные профессора, были настолько напуганы (и умудрены) сталинской практикой постоянной чистки старых кадров за всякие -измы, что старались не допустить вокруг себя потенциальных конкурентов и намеренно принимали в штат самых заурядных. Увы, эти профессора грубо ошибались. Бездари и недоучки, поднаторевшие выезжать на списывании и подсказках да на своих «общественных» связях наверху, быстро сварганивали диссертацию-другую и выходили в начальство.


Наступившая в нашей стране эпоха коррупции оказалась для них оптимальной средой для размножения. Сама наука их никогда не интересовала, но теперь и не надо очень притворяться и маскироваться. Под прикрытием науки можно делать дела — пилить фонды, «срубать бабки». Плагиат стал обычным делом сверху донизу. Как наказывать студентов за массовое списывание работ из Интернета (где к их услугам специальные сайты с готовыми работами на любые темы), когда профессора списывают У СТУДЕНТОВ свои докторские диссертации (казус Артамоновой из Донецка, остающейся доктором и профессором), когда существуют мастерские по изготовлению диссертаций на заказ, когда вице-президента Академии наук обвиняют в плагиате, приводя в доказательство списанные им тексты!

Бандиты, чиновники и главы субъектов Федерации считают необходимым обзавестись учеными степенями и без труда защищают диссертации (догадываюсь, что даже не за деньги). Диссертации им нужны как мигалки на иномарках — для престижа.

Мне представляется, что в условиях, когда власти (России и Украины) не могут (или не хотят) принимать действенных мер по устранению этой ситуации, самим учителям и профессорам, работникам школы и высшей школы нужно подумать о том, как со школьных лет закладывать основы неприятия списывания и пользования шпаргалками. Ибо с этого всё начинается. На мой взгляд, нужно так составлять задания и контрольные работы, чтобы списывание было невозможно. Так составлять экзаменационные вопросы, чтобы любое заглядывание в шпаргалку было бесполезно. Когда я принимал экзамены, я разрешал пользоваться любой шпаргалкой и любой литературой, но сдать у меня предмет было очень трудно. Кроме того, нужно предлагать испытуемым не тесты на запоминание, как в ЕГЭ, а максимально приближенные к жизни ситуации, требующие профессионального решения. Когда не поможет ни шпаргалка, ни мигалка.

В прошлом номере газеты «Троицкий вариант» я упоминал высказывание археолога Мэллоуэна (Малована) в стихотворении Агаты Кристи:


...Такой вот у нас, археологов, труд.
Богатство нам не с руки.
Зато археологи долго живут
И здоровые, как быки.

Насчет здоровья это герой Агаты Кристи прихвастнул, в вот насчет богатства всё верно. В последние годы я много занимался историей археологии и других наук и имел возможность убедиться на многих примерах, что науки эти не приносят богатства, а скорее богатства требуют. Графиня Уварова, многолетний председатель Московского археологического общества, говорила: «Археология — наука людей богатых».

Что характерно для всех выдающихся деятелей археологии — это их материальное бескорыстие. Раскапывая то кремни да глиняные черепки, то (изредка) золото и драгоценные камни, они не брали ничего себе. Хищения — редчайшие исключения и все наперечет (раскопки Д.Г. Шульца у станицы Келермесской в начале ХХ века — самый известный пример).

Богатые люди среди героев археологии были. Это родовитый французский аристократ граф Кейлюс, участник войны за испанское наследство, чье полное имя звучало так: Анн-Клод-Филипп де Тюбьер де Гримор де Пестель де Леви граф де Кейлюс. Он издал в первой половине XVIII века на свои средства семитомный каталог античных древностей, включая восточные и галльские Это были его собственные коллекции. Фотографии еще не было. Будучи сам отличным гравером, он стал членом Академии живописи и Академии надписей. Кроме того, Кейлюс нанимал рисовальщиков и чертежников и поручал им делать для его альбомов точные зарисовки (на грани чертежей) множества древних вещей.

Это также самый известный из археологов Генрих Шлиман, раскопавший в 18791890 гг. предполагаемую Трою Гомера и Микены. И Трою, и Микены он копал на собственные средства — на те деньги, которые он заработал в России. Кораблями он ввозил в Россию краску индиго, промышлял также селитрой для пороха. Пока он жил и работал в России (почти 20 лет), он был большим русским патриотом. «Мой волшебный Петербург», — писал он. Потом его симпатии несколько сместились. Под конец жизни он жил в Греции. Можно сказать, что он открыл археологии микенскую культуру и придал реальность гомеровским поэмам.


Далее сюда нужно отнести английского офицера Лэйна Фокса, который, получив примерно тогда же в наследство от богатого родственника барона Риверса огромное поместье и имя и став Питтом Риверсом (под этим именем он и прославился), употребил свои новые возможности на развитие археологии и разработал эволюционистскую концепцию. Генерал Питт Риверс заложил также основы полевой археологии — методики раскопок. Он раскопал много памятников, и его называют отцом британской археологии. Человек он был авторитарный, почти всю жизнь не разговаривал с женой и был в ссоре со всеми своими детьми. Он разъезжал по своим раскопкам в высокой коляске, а за ним следовали трое его помощников на велосипедах (еще ранних, с большущими колесами), с лентой фамильных цветов Риверса на соломенных шляпах-канотье и с дневниками в руках для тщательной фиксации всего обнаруженного.

Затем это богатый американец Уолтер Тэйлор (это уже после Второй мировой войны), который мог себе позволить проводить на собственные средства раскопки и создал очень влиятельную концепцию «сопрягательного подхода», с которой функционализм вошел в археологию. Впоследствии это отразилось в разных вариантах контекстуализма. Казалось бы, всё просто — связывать не однотипные горшки друг с другом или однотипные кремешки, а горшок с ножом и топором — в одном комплексе. А ведь это потребовало работы ума и сдвига целей исследования. За острую критику маститых коллег невзирая на лица его не любили остальные американские археологи и не пускали преподавать в основных университетах США. Но будучи независимым, он не нуждался в этом и работал самостоятельно. Мог бы он это делать, если бы не собственные изрядные средства?

Но все эти богатства, использованные для археологии, не богатства, добытые археологией. В лучшем случае успехи в ней могли принести скромный достаток и благополучие — в благополучной стране, где профессоров ценят. В большинстве случаев археологи всё время в поиске денег. Некоторым этот поиск удавался — находили спонсоров. Эдуард Ларте, один из открывателей палеолита, нашел своего мецената — банкира Кристи, который финансировал его раскопки. Колин Ренфру, нынешний патриарх британской археологии (получивший за свою научную и государственную деятельность титул лорда Кеймсторна), отыскал своего спонсора — Макдоналда, на средства которого построил в центре Кембриджа новый археологический институт. Кристиан Кристиансен, датский археолог, работающий ныне в Швеции, умел мобилизовать деньги разных фондов. Он основал Европейскую ассоциацию археологии и выпустил много интересных работ.


Теперь и российские археологи узнали искусство этого поиска, но пока еще не поднаторели в нем. Казус Шлимана, когда прирожденный и осознавший свои задачи археолог полжизни копит деньги, а вторые полжизни копает, — это всё-таки красивая сказка. Об этом рассказано в бесчисленных биографиях Шлимана, но все они основаны на его автобиографии. А его автобиография выдумана им самим. На деле же просто богач, обрусевший немец, разочаровавшийся в смысле купеческой жизни, решил сам заняться наукой — и выбрал археологию. До этого он не изучал древних языков, не мечтал о раскопках Трои, даже не думал становиться археологом. На калитке ограды своего дома в Германии мальчиком он вырезал надпись: „Heinrich Schliemann Matrose". Вот о чем он мечтал в детстве — и осуществил свою мечту, сбежав в юнги. Скитания в поисках заработка привели его в Россию, где он разбогател, но где купцы не имели тогда еще высокого статуса. Сдружившись с немецкими профессорами в Петербурге, он поменял жизненные ориентиры и отправился сначала в кругосветное путешествие, а потом уже в гомеровские места. А биографию свою переделал, чтобы унять слухи о себе как о заурядном золотоискателе. Придумал себе романтическое жизнеописание...

Подобные переходы — редкость. Бывает и наоборот. Иногда талантливые люди, не найдя себя в науке и не в силах выдержать экономический стресс, уходят из археологии в бизнес и промышленность. Это было в Англии (ученики Хиггза), бывает и у нас. Один из моих учеников, кандидат наук, сотрудник Академии наук, чтобы прокормить семью, уехал в Германию и стал там водителем.

К сожалению, шлиманов, кристи и макдоналдов у нас что-то не сыскать. Археологи у нас часто поругивают Шлимана — и копать учился на памятниках, и многое порушил, и часто врал. Но его коллегами были другие питерские купцы, и их была тьма-тьмущая. Бессмысленностью наживы ради наживы тяготились многие. Богаче его было семейство Пономаревых. Один из них (городские хроники его называют Пронька Пономарев) прославился тем, что на праздник лишил всё население Петербурга извозчиков. Он всех их нанял, сам сел в первую коляску, а всем остальным велел ездить за ним цугом по всему городу. Покуражился — знай наших! Увы, охотников повторить подвиги Проньки у нас немало, а последователей Шлимана среди наших богатеев я не знаю. На церковь дают охотно и много — ну надо же грехи замаливать! А наука не обещает ничего взамен, кроме славы и удовлетворения. Так ведь славой семью не прокормишь, а чтобы открытия приносили счастье, вероятно, нужно быть не потребителем, а творцом.


Как появились Нобелевские премии

Немногие знают, что юридически завещание Альфреда Нобеля, шведского промышленника и изобретателя, было составлено с изъянами и его признали лишь после долгой борьбы. Решающую роль в тяжбе сыграл Рагнар Сульман, помощник Альфреда Нобеля. Именно он добился того, что суды, учреждения, которым было доверено право определять лауреатов, да и родственники в конце концов признали завещание.

Рагнар был назначен исполнительным директором Нобелевского фонда, отвечающего за материальное достояние Нобеля. Сегодня его дело продолжает внук — Микаэл Сульман, который занял пост исполнительного директора в 1992 году. Вот как все это происходило.

В сентябре 1893 года молодой шведский инженер Рагнар Сульман неожиданно получил телеграмму от Альфреда Нобеля, который предлагал стать его личным помощником. На эту должность его рекомендовал племянник Нобеля Людвиг, с которым они дружили в детстве.

Рагнар приехал в Париж, где у шведского промышленника была резиденция. Нобель предъявил помощнику высокие требования: он должен был вести обширную переписку на английском, французском, немецком, русском и шведском языках. Для начала Нобель отправил молодого инженера поработать в лабораторию рядом с его виллой в Сан-Ремо на итальянской Ривьере.

Потом Нобель приехал в Сан-Ремо и убедился, что помощник интеллигентен, компетентен, сообразителен. Между ними возникли дружеские отношения. Нобелю было тогда 60, Сульману — 25 лет. Дружба продолжалась всего три года. В декабре 1896 года у Нобеля в Сан-Ремо случился сердечный приступ. Он успел прошептать итальянскому слуге всего несколько слов: «Срочно вызвать родственников и Сульмана».

Рагнар и два племянника Нобеля приехали быстро. Но было поздно. Вскрыли конверт с завещанием. Родственники с ужасом узнали, что основную часть состояния Нобель распорядился использовать для учреждения пяти международных премий. Они, гласило завещание, должны присуждаться ежегодно тем, кто принес наибольшую пользу человечеству в области химии, медицины, физики, литературы и защиты мира. Лауреатами могли стать граждане любой страны. Именно эта новость оказалась сенсационной.


Нобель, к сожалению, составил завещание сам, не посоветовавшись с юристами с которыми постоянно сражался, защищая свои изобретения. Более того, он даже не спросил согласия упомянутых в завещании учреждений на то, чтобы они взяли на себя обязанность определять лауреатов Нобелевских премий. Если хотя бы одно из них отказалось от этой роли, завещание стало бы неполноценным. Именно на этом пытались сыграть родственники.

Одним из исполнителей завещания назначался Сульман. Вторым исполнителем был избран молодой юрист Карл Линдхаген, который, кстати, в последующие годы сделал блестящую карьеру на посту бургомистра Стокгольма. Они действовали сообща, но основная ответственность выпала на долю Рагнара. Он столкнулся с огромными сложностями. Какой стране принадлежал Альфред Нобель? Где следовало провести официальное утверждение завещания? Виктор Гюго называл Нобеля «самым богатым бродягой Европы». Он родился в Швеции, но большую часть жизни провел в России, Франции, Италии...

Для уточнения формальностей избрали все-таки Швецию: ведь Нобель оставался шведским гражданином и в последнее время стал чаще появляться на родине. Хотя завещание он составил в Париже, оно было написано на шведском языке и в присутствии свидетелей-шведов.

Парламент Норвегии, которая тогда состояла в унии со Швецией, с энтузиазмом согласился вести дела Нобелевской премии мира, а вот со шведскими учреждениями возникли осложнения. Некоторые члены Шведской литературной академии сочли, что читать массу книг на иностранных языках не их дело, а кое-кто предлагал, чтобы деньги Нобеля пошли на исследования внутри страны. С большим трудом Рагнару Сульману все-таки удалось убедить всех согласиться с выбором Нобеля.

Труднее всего было уговорить родственников. Их поддерживали шведские консерваторы, относившиеся к учреждению международных премий как к антипатриотической затее. Кроме того, они опасались, что Норвегия, которой выпала роль селекционера лауреатов премии мира, попытается использовать это право в борьбе за независимость. Эти опасения разделял король Швеции Оскар Второй, который дал совет любимому племяннику Нобеля Эмануэлю не забывать свои обязанности перед семьей «ради нелепых идей дяди».


Но именно Эмануэль и другие родственники, жившие в России, высказались за уважительное отношение к воле Альфреда Нобеля. Их позиция повлияла на родственников в Швеции.

Финансовые проблемы наследия Нобеля Рагнару пришлось улаживать в девяти странах. Как раз в это время его призвали на военную службу. Но дела наследия не терпели отлагательства. И Рагнар договорился, чтобы в расположении воинской части ему было выделено помещение, где он после отбоя вел нобелевские дела.

На выполнение воли Альфреда Нобеля ушло три с половиной года. Наконец, в июне 1900 года король Оскар Второй согласился утвердить положение о Нобелевском фонде, которому было поручено отвечать за наследство, оценивавшееся в 31 миллион шведских крон, или 8 миллионов долларов тех лет.

Согласно завещанию Нобеля эти средства были помещены в акции, облигации и займы, доход от которых ежегодно делится на пять равных частей и присуждается в форме нобелевских премий за работы в области физики, химии, физиологии или медицины, литературы, а также за деятельность по укреплению мира. В 1968 г. Государственный банк Швеции по случаю своего 300-летия учредил ежегодную премию памяти Нобеля за работы в области экономических наук, которая присуждается на тех же основаниях и в том же размере, что и нобелевская премия.

Нобелевская премия состоит из золотой медали с изображением А. Нобеля и соответствующей надписью, диплома и чека на установленную денежную сумму, размер которой зависит от прибылей Нобелевского фонда (как правило, от 30 тысяч до 70 тысяч долларов).

Присуждение премии, согласно завещанию Нобеля, поручено Королевской академии наук в Стокгольме (по физике, химии, мемориальная премия по экономике) и Королевскому Каролинскому медико-хирургическому институту в Стокгольме (по физиологии или медицине) и Шведской академии в Стокгольме (по литературе). В Норвегии Нобелевский комитет норвежского парламента, специально им назначаемый, присуждает нобелевскую премию за деятельность по укреплению мира.


Премии присуждаются кандидатам независимо от их расы, национальности, пола и вероисповедания за самые новейшие достижения в упомянутых областях и за более ранние работы, если их значение стало очевидным позднее. Все премии, кроме премии мира, могут присуждаться только индивидуально и только один раз. В виде исключения она была присуждена дважды М. Склодовской-Кюри (в 1903-м и 1911 г.), Л. Полингу (в 1954-м и 1962 г.) и Дж. Бардину (в 1956-м и 1972 г.). Как правило, посмертно премии не присуждаются.

Правом выдвижения кандидатур на соискание нобелевской премии пользуются только лица (не организации), круг которых определён положением о каждом виде нобелевской премии. Такое право имеют, в частности, и лауреаты нобелевской премии. В области физики, химии и экономики, физиологии или медицины в разовом порядке правом выдвижения наделяются компетентные лица в различных странах - по 6 человек для каждой области науки. Королевская Академия Наук и Королевский Каролинский медико-хирургический институт конфиденциально выбирают этих лиц каждый год для выдвижения кандидатур на будущий год.

Предложения о кандидатурах направляются до1 февраля в соответствующие 6 комитетов по нобелевским премиям (по премиям в области физики, химии и экономики – в комитеты Королевской Академии Наук, по премиям в области физиологии или медицины - Королевского Каролинского медико-хирургического института, по премиям в области литературы - Шведской академии и по премиям за укрепление мира – в комитет норвежского парламента).

Обсуждение представленных работ и голосование проходят в обстановке строгой секретности, разногласия по кандидатурам в протоколы заседаний не заносятся. В прессе публикуются лишь решение и краткая его мотивировка (по премиям мира мотивировка не даётся). Решения о присуждении премий обжалованию или отмене не подлежат.

Торжественные церемонии вручения нобелевских премий проводятся в Стокгольме и Осло 10 декабря, в годовщину смерти Нобеля - в Швеции это официальный день поднятия государственного флага. По установившейся традиции шведский король вручает золотые медали лауреатам нобелевской премии в Стокгольме, а норвежский король присутствует на церемонии в Осло. По положению лауреат нобелевской премии должен в течение 6 месяцев после получения премии выступить с так называемой нобелевской лекцией (популярная лекция по тематике своей работы), как правило, в Стокгольме или в Осло.


Первая церемония вручения Нобелевских премий состоялась 10 декабря 1901 года — в пятую годовщину смерти Нобеля. Король Оскар сам вручал их победителям. 
Свидетели, присутствовавшие при составлении Нобелем завещания, утверждают, что его намерение состояло не только в том, чтобы поощрять лучшие достижения. Он хотел, чтобы лауреаты получили возможность для плодотворной деятельности. Нобель стремился помочь мечтателям, которым было трудно устроиться в жизни.

Принятые позднее правила дали возможность учреждениям, определявшим лауреатов, использовать свои методы отбора. И многие премии стали, например, присуждать пожилым людям за прежние достижения.

Рагнар Сульман переживал по поводу того, что эта деятельность поссорила его с Людвигом, племянником Нобеля, который рекомендовал его дяде. «Поверь, Людвиг, — писал ему Сульман, — если бы у меня была достойная возможность не участвовать в этом деле, я бы ее использовал... Но посчитал бы себя предателем, если бы не выполнил волю твоего дяди».