birmaga.ru
добавить свой файл

1 2 ... 29 30
июль 1966

7
В НОМЕРЕ
ПРОЗА

Николай ЖЕРНАКОВ. Белая ночь в окне, Д

Повесть

Альберт ЛИХАНОВ. Сто шестой элемент,

Рассказ

Игорь МИНУТКО. Одесский трамвай, Рассказ

П. БАГРЯК, Кто? Приключениеская повесть …….

• ПОЭЗИЯ

Проел.m СМЕЛЯКОВ. Стихи, написанные на почте. Стихи, написанные в фотоателье. Стихи, написанные 1 Мая. Стихи, написанные ненароком . . .

Булат ОКУДЖАВА. На тихоокеанском бреге. Не о смерти. Александр Сергеич. Поэзия в столовке заводской л*

Олег ДМИТРИЕВ, Окно напротив. Московское мгновение. Очередь 1946 го- }А да. Черепаха

Дондок УЛЗЫТУЕВ. Жаворонок. Напутствие. «И вот теперь уже сквозь годы…» Перевод с бурятского В. Ле- \\ оновича ……….

Дмитрий ГОЛУБКОВ, Страница старой »1 книги, «Цветет бузина…». Бессмертье J

30

Сергей ИОФФЕ, Баллада о костре

Валерий СУХАРЕВ. По Оке….. 39

Владимир БАРДИН. Топографы. «Я, как 5Q всегда, открою дверь…» , , . , , л*

Песни Новеллы МАТВЕЕВОЙ. Фокусник. Заклинательница змей. Цыганка-молдаванка. Пожарный. Песня про к тел. Страна Дельфиния. Вступительная статья «Песенная поэзия Новеллы Матвеевой» — Григория МЕДЫН-А4 Ж.Л

ского……….. • — 04

• ПУБЛИЦИСТИКА

61

Илья ЗВЕРЕВ. Романтика для взрослых. и*

Андрей БАТАШЕВ, Квинтет мастеров 67

Лев ТИМОФЕЕВ. Татьянины яблоки , , **

Ю. ЗЕРЧАНИНОВ. Четыреста шестьдесят Jg первый толчок

• МОЕМУ ДАЛЬНЕЙШЕМУ ПОТОМСТВУ…»

К 90-летию со дня рождения М. М. Литвинова. Публикация и комментарии ЙД

3. Шейниса……….

Екатерина ШЕВЕЛЕВА. Дин Рид — гость 4ПА «Юности»………..

ФСРЕДИ КНИГ

82

Маленьние рецензии и аннотации

ШЭСТРАДА

93

А. АЛЕКСЕЕВ. Я — конферансье

• НАУКА И ТЕХНИКА

99

Рэм ПЕТРОВ. Биологические химеры


• СПОРТ

108

Елена СЕМЁНОВА. Девяносто шесть . , ,ue

т п цх л 1 с о е

111

Г. РЫКЛИН. Его любимое занятие …

112

Феликс КРИВИН. Маленькие новеллы , ¦

На 1 — 4-й страницах обложки рисунок Л. КАРТАШЕВА.

Портреты Николая Жернакова (стр. 3), Альберта Лиханова (стр. 28) и Игоря Минутко (стр. 35) работы художника В. КРАСНОВСКОГО.

Художественный редактор Ю. Цишевский.

Адрес редакции: Москва, Г-69, ул. Воровского, 52. Тел. Д 5-17-83.

Технический редактор Л. 3 я б к и н а.

Рукописи не возвращаются.

А 10645. Подп. к печ. 11/VII 1966 г. Формат бумаги 84xl08'/ie. Объем 7,25 физ. печ. л, — 12,18 усл. печ. л.

Тираж 2 ООО ООО экз. Изд. № 1349. Заказ № 1483.

Ордена Ленина типография газеты «Правда» имени В. И, Ленина, Москва, А-47, ул. «Правды», 24.
ПОВЕСТЬ
Николай ЖЕРНАКОВ
Белая ночь в окне
Глава первая
Трудно сказать, который час. На Северной Двине июнь, а в это время ночи пронизаны светом междузорья. Вечерняя заря потухла, обесцветила небо, но не омрачила его. Серебристо-матовый свет льется неведомо откуда, словно и сверху и от самой земли. Сквозь него мягко прочерчиваются гребни лесных вершин вдали, но вблизи четко обрисовано каждое дерево. И сосновая рощица на холме, рядом с поселком, проглядывается насквозь.

К полуночи, перемежаясь, затихли птичьи голоса. Они, как всегда, угасли вместе с зарей. Но она уже скоро снова затеплится почти на том же месте, где затухала. Вот-вот надо ждать новых песен.

Садик смородины и малины прижился и хорошо разросся под окном. Даша сама осенью посадила его и теперь радовалась лесным музыкантам. Они избрали местом своих зоревых сборищ ее любимые кусты.

Надо бы распахнуть окно, но даже убрать занавески она не решается. Не потому, конечно, что тот, кто сидит напротив окна, на пне, на берегу речки Вайнушки, может подумать, что Даша не спит из-за него. Нет, ей просто лень подняться.


А сон все не приходит. Прислонилась виском к спинке кровати, металл приятно холодит лоб, даже голова перестала болеть. А что в груди пустота какая-то — тек чего ж ты хочешь, Дарья Борисовна? День-деньской покрутишься в делянках, идешь домой — ноги гудят.

Сегодня шла, думала: как через порог Шагну, так и свалюсь. А тут, видишь, какой сон! Сон наяву…

За тонкой стеной-перегородкой сегодня не слышно обычного в этот час храпа. Неужели и соседка не спит? Скорее всего не спит, слушает. Прижала ухо к своему коврику с лебедями и слушает. А может быть, тоже смотрит в окно. Из-за косяка, прикрыв лицо занавеской, следит за ним, угадывает: что он за человек? Она ведь страшно любопытна, Дашина соседка. А сама Даша разве не такая же? Нет, полно искать недостатки в других, полно!
— Вот и кавалера, слава богу, завели, Дашенька… — пропела соседка, едва лишь Даша вечером после работы ступила на крыльцо.

— Вы о чем?

Соседка только поджала губы. Дескать, не хотите откровенно, не надо.

Но тут же — не утерпела — пояснила:

— Уж два раза наведывался сюда один. Молодой такой. И не скажу, чтобы некрасивый. В шляпе.

«Кавалер»… Слово-то какое противное. Даша — и «кавалер». Не вяжется. А может, это не он приходил? Кто же тогда?

— Да вот он вышагивает, спрашиватель ваш, — соседка кивнула в сторону поселка.

Даша взглянула. Владимир… Она потерялась, схватилась за соседкино плечо, быстро шепнула:

— Прошу вас… Прошу… Меня нет дома, — и, чуть не столкнув ее с крыльца, рванулась в свою комнату.

У соседки любопытством загорелись глаза. Немедля шмыгнула вслед за Дашей.

— Хорошо… Пусть вас дома нет. Да когда он заспрашивает, чего я должна ему говорить?

— Что хотите. Ну… уехала, ушла, неизвестно когда будет. Только, бога ради, подите, подите к нему!

Соседка вышла. Даша сидела ни жива, ни мертва, улавливала разговор в коридорчике. И удивительно! Почему-то только тут и поняла, что соседка еще тоже молодая. Да и голос у нее перестал скрипеть, совсем изменился, наполнился силой и певучестью:


— Вы опять к нам? Пожалте…

Владимир пробормотал в ответ что-то невнятное. И снова ее певучий голос:

— Нет ее. Ушла и не сказала, когда будет. У нее ответственная работа, знаете ли…

Вот как распелась: «Знаете ли, знаете ли…» Кто ее просит о работе? И отчего это она вздумала жеманиться?

Вместе с досадой на явное жеманство соседки вспомнилось Даше давно забытое выражение лица Владимира. Когда женщина ему нравилась, он принимал томный, чуть задумчивый вид человека занятого. В то же время как бы давал понять, что он рад.

Неужели, и расспрашивая о Даше, Владимир кокетничает?

— Что за работа у товарища Обуховой, это не секрет?

— Нет, зачем же! Она начальник какой-то. Над дорогами, что ли… Да, над лежневыми.

Шорох тяжелой наружной двери. Потом нарочито испуганный вскрик:

— Ой, ой! Подождите-ко… А как о вас сказать-то? Зовут-то вас как?

И приглушаемый дверью ответ:

— Скажите: «Спрашивал Владимир».

Даша выскочила в коридорчик, как только за Владимиром закрылась дверь.

Какое сияние на наивно-догадливой физиономии соседки! Она, кажется, рада? Чему же? Очень все неприятно…

— Пожалуйста, и в десять меня нет… — заторопилась Даша. — Да-а… Лучше скажите, чтобы совсем не приходил больше.

Соседку даже передернуло:

— Что я вам — почта?!

Даша непонимающе поглядела на нее и, спохватившись, смешалась еще больше:

— Простите, Алевтина Ивановна… Ведь, кроме вас, некому.

И стыд за свою беспомощность и досада на себя за это и на то, что никого нет, кроме Алевтины Ивановны, которая теперь знает так много, — все разом захватило Дашу, мешало собраться с мыслями, принять какое-то важное, срочно необходимое решение. То краснея, то бледнея, она только говорила просяще:

— Это так важно… Очень важно.

В глазах соседки заиграла полуулыбка, полуусмешечка. Следовало бы оборвать ее, поставить на место, а надо молчать и слушать:


— Ладно уж вам… Передадим все как надо…

Что она думает, эта женщина? Даша еще поговорит с начальником лесопункта об этой Алевтине Ивановне. Заведующая клубом, а все время дома. Да еще открыто признает, что вся ее работа — висячий замок: «Открыть да закрыть». В клубе бывает лишь какое-то подобие танцев да изредка кино. Скука. Зато рядом, за стенкой, идет другая работа: соседка бойко рисует коврики с лебедями, с лодкой, с влюбленными, с луной и пальмой. Поселок, кажется, уже насыщен ими. Теперь Алевтина Ивановна взялась за колхозников, носит свои изделия в соседнюю деревню. Вот «просветитель»!

Но какое Даше дело сейчас и до самой соседки и до ее занятий? Ах, да! Надо, чтобы она сказала ему. Сказала ему… Отказала ему…

— Идите-ка отдохните, Дашенька. Будьте покойные, все как есть передам. Как он подъявится ужо ввечеру-то, так и… будьте покойны.

И он «подъявился». И снова в голосе Алевтины Ивановны были те же ужимочки. Хотелось выбежать в коридор, оттолкнуть Алевтину Ивановну. Увести Владимира к себе. Но в ту же минуту представилось, как соседка поутру разносит по поселку смачную сплетню. Дойдет до Саши…

Даша по собственному опыту знает силу пословицы «Клевета — как сажа: не обожжет, так замарает». И она сидела в комнате и невольно слушала разговоры. В голосе Владимира не было давешнего кокетства.

— Надеюсь, комната ее не на замке? Разрешите, может быть, взглянуть?

Тут Даша и сделала глупость, как это бывало и раньше с нею, когда она растеряется. Ну кто ее просил вмешиваться? Кто се толкнул, прежде чем Алевтина Ивановна собралась с ответом, самой распахнуть дверь и встать на пороге? Кого она хотела удивить? Но дело было сделано. Владимир остолбенел.

— Нельзя вам в комнату, Владимир Петрович! Прошу вас уйти… Не беспокойте людей по пустякам…

Вот так. Эффектно?

Вслед за тем Даша захлопнула дверь. Задохнувшимся голосом Владимир крикнул: «Дарюш!»

Когда-то для нее музыкой звучало это «Дарюш». Цену ему знали только они двое. Теперь, хлопнув дверью, Даша разорвала «Дарюш» надвое: «Дар…» — громкое и ясное — унесла в комнату, а «юш» — глухое и тревожное — осталось у него, за дверью.


Она щелкнула ключом в замке и села к своей одинокой кровати на табуретку. Тут она и сидит без движения с той самой минуты.

Он тоже сидит против ее окна, на берегу Вайнушки. Часто курит. Или, вдруг вскочив, ходит по-над рекой, то снимая, то надевая шляпу.

По бурной воде лесной речушки стихийно — молем — плывут бревна. Плывут так густо, что вода только кое-где пробивается тусклым окошечком. И кажется, что это не бревна несет по реке, а застывшие в дремоте ели и сосны неудержимо движутся по другому берегу. А человек этот, на фоне желтовато-коричневой от бревен реки и зеленого леса за ней, так одинок в глухой таежной замяти, так непонятен в своем черном костюме и мягкой шляпе…

И не поймет Даша, жалко ли ей этого человека, или жалко только прошлого, или то и другое вместе.

Может, все это снится ей, встает в памяти, чтобы предостеречь? Саша, кажется, скоро станет совсем родным, и тогда судьба ее опять сделает крутой поворот.

Владимир все не уходит. Чужой и ненужный в этом белесом мягком свете июньской ночи, он сидит, ходит, маячит под окном.

Вот он снова сел, закурил. Дымок папиросы вьется около полей шляпы. И Даша мысленно видит прищур его глаз, «коричневых в крапинку», как шутила она бывало.

Конечно же, Владимир чувствует себя обиженным. И поэтому — она знает — глаза его затенены печалью: обижен-то он, по его мнению, несправедливо. Как же! Оскорблены его самые лучшие чувства.

Вьется дымок, вьется. Владимир разметает его рукой. Отгоняет дым и комаров.
Глава вторая
Проклятые комары! Днем Владимир их не замечал. А сейчас и дым от папиросы их не берет. Владимир краем глаза следит за окном. Хотя оно и занавешено, Даша, наверное, наблюдает. Не впустить его в комнату!.. Дикость! В соседнем окне изредка шевелится занавеска. Наверное, соседка Дашина не спит. Ей-то зачем не спать? Хотя она так выгибалась, что… Тьфу! Глупости все.

До Дашиного окна не больше двадцати метров. Владимиру вдруг стало жалко себя до боли в висках. Что за судьба? Казалось, уже достиг многого, вот-вот и на вершине. Но потом история с Дашей, ссора с начальством — и все лотит к чс-piy! Другим сходит, а он как проклятый.


Отстанут ли в конце концов комары? Звенят, лезут в уши, в нос, в рот…

Эх, Дарюш, Дарюш… Ведь сама виновата! Нет того, чтобы поддержать человека, помочь, понять его. Взяла и ушла совсем. А может быть, она не верит в него? Ну, это уж вряд ли… Она всегда восхищалась его талантом. О Володиных талантах спорили еще его отец с матерью.

— Вот ты, Поленька, — говорил отец, — где нашла себя? Врач, и неплохой врач. А случись с тобой театральное несчастье, была бы ты посредственной актрисой.

— А ты, Петя, готов все человечество агрономами сделать, — язвила мать.

— И был бы на земле рай! — подхватывал отец.

— Счастье для человечества, Петр Николаевич, что руки у тебя коротки.

— Но когда у мальчика по агрономии «отлично», а по пению кол… Пойми же ты наконец!

— Ребенка надо было отдавать в музыкальное с пяти лет, а не совать его в школу, где педагоги не могут отличить нотную тетрадь от китайской грамоты!

Мама, конечно, и сейчас еще артистка. Врач-то она скорее по обязанности. Как-то она с восторгом и сожалением рассказала Володе историю своего неудачного театрального дебюта.

— Это у меня началось еще в детстве. Твоя бабушка пела в театре оперетты. Ах, какая это была артистка! Но протекции тогда ей не составилось, так она и оставалась в провинциальном театре. Там и голос потеряла. Ну и взялась за меня. К десяти годам я уже пела «Снегурочку». Все наши гости бывали в восторге. И в школьном драмкружке я была первой.

Тут мама задумалась, вспоминая сладкое время успехов. А Володя, хотя и был еще мал, с пониманием переждал грустную паузу.

— Все шло хорошо! — внезапно воодушевляясь, воскликнула мама. — Музыкальным образованием со мной занималась мамина подруга. Они подготовили меня в консерваторию. И я была бы там, если бы не твой папа!

— Что же он сделал?

— Тебе об этом еще рано бы знать, Володенька…

— Мамочка, расскажи!.. Я пойму.


— Ну так и быть. Все равно ты узнаешь когда-нибудь… — Она вздыхала. — Пусть уж лучше услышишь от меня самой, чем от людей.

Володя согласно кивал, хотя не понимал, почему было бы плохо услышать мамину историю от людей: в ней не было ничего таинственного, несмотря на таинственный вид мамы.

— Видишь ли, мы с папой стали друзьями, когда я еще училась в школе. Он преподавал у нас в девятых и десятых классах. И… как бы тебе понятнее объяснить… На выпускном вечере он сделал мне предложение.

— Хотел, чтобы ты стала его женой? — уточнил Володя.

— Представь, так оно и было! Но я тогда ему отказала. Отказала — и все. Глупышка была, конечно, но отказать хватило ума. Тогда папа бросился к маме, к бабушке твоей. Я не знаю, как он сумел ее убедить, только мама так все устроила, что уже через месяц мы с папой и в загс пошли. Это случилось в июне, а в конце августа он повез меня в Ленинград, в консерваторию, экзаменоваться.

— На артистку?

— На вр1истку, Володенька, по классу пения.

— И ты провалилась?! — Володя сделал большие глаза.

— Представь: провалилась! У меня совсем испортился голос. Самой было слушать противно! Не приняли.

— А потом?

— Что потом? Прошел год, я поступила на медицинский. Твой папа с бабушкой настояли. Он имел на нее такое влияние! Даже непонятно, почему. — Мама приподняла плечи. — Она же была настоящая актриса, твоя бабушка! А вдруг: «В медицинский!» — и слушать больше ничего не хочет.

Мама взволновалась, обняла Володю.

— Но ты… Ты будешь артистом, Володенька! Маме твоей не пришлось, но ты будешь, будешь… У тебя талант! Папа не видит, а я вижу это…

«Да, да… Мама, конечно, была права. Ведь закончил же я музыкальное училище, хотя — из-за упрямства отца — и с большим опозданием. И не моя вина, что из училища послали в глушь, на Север. Завистники! Не дали продолжить образование. Ну и начались глупые разговоры: «Не нашел призвания, не нашел призвания! Артиста не получилось. Чушь!»


Однако эти комары сведут с ума!

Владимир вынул новую папиросу. С сожалением покачал головой: папирос в портсигаре почти не оставалось. Он сокрушенно вздохнул и снова оглянулся на Дашино окно.

Не одна Даша думала о Владимире. Алевтина Ивановна лежала в кровати, но не спала.

«Что меж них произошло? — думала она, вспоминая глаза Владимира. — Видать, образованный, да и красавец. Ишь ты, какой чернявый! С юга, должно. Не ложилось им, что ли? Ну и что с того, что не ложилось? А приехал, так ты пусти человека… Приласкай. Человек с дороги, видать, маяту маялся, перся сюда по нашему-то бездорожью, да в ботиночках-то… Может, у него вся надея была на тебя, может, он хочет все по-хорошему, по-честному…»

Чего только не нашепчет молодой женщине белая ночь да вынужденная бессонница! Уже Алевтина Ивановна ставит себя на место соседки и видит в ней если не соперницу, то не меньше, чем злодейку, бессердечную да и небольшого ума бабенку. «Экого сокола да не пустить ночевать, ежели уж была раньше промежду вами любовь!»

Рассуждая так, Алевтина Ивановна проникается вдруг сожалением к себе, к своей одинокой жизни. Крепко сжимает жаркую подушку. Потом садится на постели и время от времени поднимает глаза на фотографию, что висит против кровати на стене. С фотографии, дразня улыбкой, смотрит широколицый солдат в лихо заломленной к виску пилотке. Рядом с солдатом смеется счастливая Алевтина Ивановна.

Раздумья приводят Алевтину Ивановну почему-то к мысли, что «во всем виноваты такие вот сухопарые, как эта инженерша. У самих ни рожи, ни кожи, а финтят-вертят такими вот мужиками. И что получается? Ни себе, ни собакам, вот что получается!»

Алевтина Ивановна сердито смотрит, как «соседкин хахаль» прогуливается по берегу. Вскоре она ненадолго засыпает.

Даша поднялась с табуретки, на цыпочках, словно в комнате спал больной, прошла до стола, отпила два-три глотка молока из стакана. Она только .сейчас вспомнила, что ничего не ела с обеда. Но и молока не хотелось.


Взглянула в окно.

Владимир опять поднялся с пенька, опять размеренно зашагал — замаячил взад-вперед. Дымок ленточкой тянется от его головы, в безветрии стоит крошечной голубоватой тучкой над елочным подростом. Вершинки елочек не доходят Владимиру до пояса. Казалось, он плывет в зеленой длинной лодке против течения, против потока бревен, устремленного к Двине.

Против течения… Он и по течению-то совсем не умел плавать. Впервые Даша села с ним в лодку там, на светлом проточном озере, около родной ее деревни. Владимир с маху бил веслами по воде, а лодка ни с места. Даша не могла удержаться от смеха.

— А еще говорил: «Чемпион по гребле». Дай-ка лучше я.

Он, неуклюже пробираясь в корму, нечаянно прижался к Дашиной спине. Долго не мог перешагнуть сиденье, будто ногой зацепился за него. Смущенно отшутился прямо Даше в ухо:

— Я ж не говорил, по какой гребле… Я чемпион только на байдарках. Знаешь, с двухлопастным веслом.

Вряд ли это было правдой. Удивительно легко иногда выговаривал Владимир заведомую неправду. Но Дашу это мало волновало. Волновали черная шевелюра, смуглые щеки, веселая усмешка на полных губах и главное — а может быть, и не это было главным? — Володя же артист, музыкант, художественный руководитель Дома культуры!

Что ж, Дарья, теперь ты как угодно можешь относиться к нему. Тебе уже кажется, что сегодня он назойлив. Но ведь было такое время, когда если бы тебе кто-нибудь сказал: «Беги от него, это плохой человек», — ты посмеялась бы над подобным чудаком. Так чего же винить его за прошлое? Ты посмотри на него, послушай его сейчас. Да погляди и в себя: может, ты любишь его? Может, ты ждала его?

Владимир услышал сильный треск на реке и встревоженно посмотрел в ту сторону. Ничего особенного: бревно на бревно наскочило (видно, в дно уперлось), полезло в берег, кромсая его торцом, как тараном. И, как бы негодуя на помеху, со стуком, шорохом, скрежетом соседние бревна стали толкать его, напирать на него со всех сторон. А оно, словно ища спасения, все глубже уходило в землю, и вскоре из берега торчал только комель длиною не более метра. Тогда нагромождение бревен рухнуло, река, словно утомленная борьбой, вздохнула, и вздох этот отозвался глухим звуком далеко-далеко.


Все успокоилось. Бревна так же неслись и неслись мимо. И уже нельзя было понять, которые из них только что лезли в драку. Казалось, им всем было некогда, все спешили, все они заняты неотложным делом.

Вот так. Походя выбросили товарища из своей компании. Да еще и в землю запихали — не мешай! И все опять пошло своим чередом.

А в жизни разве не так? Что изменилось, когда Владимира, по существу, выгнали из театра? А что-нибудь изменится, если он умрет сейчас? Разве не так же люди будут сплавлять бревна по этой глухой лесной реке? Разве не такие же белесые, насквозь просвечивающие ночи будут дремать над лесом, над этим поселком?

Да, ничего, ничего не изменится… Черт знает что за чушь эта жизнь! Стоило родиться, учиться, спорить, драться за местечко под небом, будто это очень важно и нужно…

Родной деревней Владимир считал Елатьму, Стояла она в рязанских лесах. В ней он родился двадцать шесть лет назад в семье агронома Петра Сергеевича и врача местной больницы Полины Владимировны Обуховых.

В школе, в соседнем селе Шилькове, прошли восемь лет. Тогда в рязанских лесах была у него одна дорога: Елатьма — Шильково. Зато потом дорог образовалось столько, что глаза разбежались. И все-таки Владимир увидел свою.

Да… Далеко до Елатьмы от этого убогого поселка! А название у поселка, между прочим, словно в насмешку, развеселое — Комаринский. Вряд ли свое прозвище поселок получил от известной плясовой песни, скорее всего из-за обилия лесного зверья — комаров.

Владимир даже воротник поднял и отворотами лацканов прикрыл грудь, но комары все равно победно гудели, добывали его кровь.

Это было нестерпимо, и потому, наверное, в такой прохладной чистоте представала в памяти заснеженная зимняя лесная дорога до Шилькова.

На пути по целине, прямиком через веселый лес, лежало пять километров полян, оврагов, холмов. Ежедневно, утром и вечером.

И вот дело пойдет, бывало, к весне. Утра станут пронзительно звонки и чисты. Лыжи зашипят под ногой, разламывая тонкую корочку предвесеннего наста. А сам лес, как песня. Ходит в вышине ветер, сосны гудят. Внизу синица «пенькает», пестрый дятел пускает трель. Елка, погнутая в осеннюю бурю, скрипит в лад с гудом вершин. Даже тетеря — вспугни ее — сядет на березу, закокает, и все к месту, все входит в лесную песню.


Володя, бывало, рассказывал об этом за вечерним чаем. Тогда-то и зародился великий родительский спор о Володином призвании.

Петр Сергеевич пороется на полке, сунет сыну книгу, богато украшенную цветными иллюстрациями. Леса, цветы и птицы так и пестрили перед глазами Володи.

Полина Владимировна щурилась:

— Петя, не забивай ребенку голову! Он будет артистом… Его место на сцене. И оставь, Петя, свои уроки ботаники. Это вовсе ни к чему не ведет. Довольно того, что я по твоей милости…

Тут мама резко вставала, а папа, виновато пыхтя, уносил книгу.

Володе было жалко ярких картинок, но он сердито — по-маминому — поглядывал на отца. Конечно, Володя будет артистом! Чего же папа еще спорит, когда надо радоваться?!

Да-а… Папы давно нет. Пока он был жив, сын так и не смог поступить в музыкальное училище до окончания восьмилетки, а вернее, до отцовской смерти. Спасибо маме — устроила. Правда, поздновато, но Владимир добился своего. Вот только кругом завистники. Дорога в искусство нелегка.



следующая страница >>