birmaga.ru
добавить свой файл

1

НЕ ДОБЫТЬ ГЛУХАРЯ ПОЮЩЕГО

Той, которая пыталась

насладиться одиночеством,

но не смогла.
Спать не до сна.

Бессонницей в темноте томимым не проснуться, а с обидой на медлительность часовой стрелки двух ночи еле дождаться.

Заранее прищурясь, зажечь свет.

Споро одеться тепло. Закинуть ружье за спину. Погоном спереди поперек и косо. Испытать свободу рук.

Трижды проверив, опустить в карман два патрона и фонарь.

Задев притолоку и дверью скрипнув, выйти на крыльцо.

Немного постоять, тишину слушая в освежающей теми, словно на вкус пробуя.

Яркости и четкости мелких звездных дыр небосвода подивиться. Тщетно поискать какую-нибудь систему в надголовных узорах осыпей светящейся дроби.

«Жаль, в школе астрономию не учил. А ведь где-то там есть меткий Стрелец. Это ведь ее знак. Интересно, а сейчас она с кем-нибудь или одна?»

Вдохнуть глубоко раз-другой, всю звездную ересь мира в себя впуская.

Пальцы скрестить.

Дунуть на неправильный лунный блин.

Сплюнуть через плечо, где нет торчащих стволов.

«Тьфу-тьфу-тьфу! Сегодня уж точно повезет!»

Шурша наледью на прошлогодней траве зашагать к соседу.

Стукнуть кулаком в дверь и услышать: «А я и не сплю давно. Сейчас».

Еще подождать чуть, слушая звук надеваемых сапог. Молча пожать сухую ладонь и мелким шагом пристроиться сзади.

За пять минут со всей поддевкой промокнуть от пота.

Скользить замерзшими пальцами левой по ружейному погону.

Бережно хранить теплую правую в кармане.

Поменять руки на ходу.

И еще раз, через некоторое время, покалыванием от холода правую ощутив.

Идти, не останавливаясь ни на секунду.

Аккуратно ступать в темном беззвучии леса.

Стараться попасть в след.

До рези следить из-за мутных от влаги очков за прыжками густо желтого фонарного пятна впереди идущего.


Одновременно с напарником остановиться.

Да вот же оно, то самое болото!

«Можешь перекурить. Там нельзя. И разговаривать тоже. Когда дойдем, я дам знак. Руку подниму. Ты встанешь, а я пройду вперед».

Спиной ощутить мокрый холод одежды.

С трудом расправить застывшие пальцы.

Закурить, и обе руки спрятать в карманы.

Выдохнуть, вдохнуть и забыть опять выдохнуть.

Вздрагивая, пересчитывать волны мурашек от щиколоток: «одна… вторая… третья…».

И сбиться.

И вдруг выдохнуть, выплюнув окурок в полсигареты.

И закашляться.

И звука исторгнутого воздуха испугаться до сердцебиения.

Стиснув зубы, дать себе слово впредь даже дышать тихо.

И посмотреть на часы.

И удивиться тому, что шагали только сорок минут.

«Готов? Пошли опять. Только не шуми».

Идти по хрустящему, потом по мягкому, потом по хрустящему сверху и мягкому внутри, а потом по хрустяще-мягкому и присасывающе-мокрому.

С ненавистно громким «чавом» вытаскивать сапоги.

Особенно наглеющий левый.

Струйки пота на щеках.

Но все равно идти. Уже без фонаря.

Ломотой окружья головы ощущать севшую от телесной влаги фуражку.

Внимательно следить за впереди идущим.

Болью мокрого лба чувствовать бритву ночного ветра.

Стоп! Он поднял руку. Здесь!

Прислониться к дереву и застыть, внимая удаляющимся «чав-чавам» напарника.

В занавесом опустившейся тишине часто замигать, подивившись шуршащему звуку смыкания ресниц, а после заметить равномерное движение одной из звезд.

«Станция. Космическая станция. Или спутник. Крупный искусственный спутник Земли. В небе всегда есть признаки жизни. Небо – это первичная жизнь. А вода вторичная жизнь, поскольку отражает небо».

От сучка, давящего на лопатку, отпрянуть, переступив. Опять ждать, разглядывая белеющие поодаль заплаты снега. Не увидеть, но почувствовать скорый рассвет.


Потрескавшимися губами больно улыбнуться, знакомые звуки приближающегося вальдшнепа услышав. Долго и бесполезно вглядываться в сторону замирающего «хорр-р».

Уже различать не только верхушки больших елей на берегу болота, но и контуры низкорослых сосенок вокруг.

Посмотреть вниз, увидеть собственные сапоги по щиколотку в воде утопленные и моховую кочку рядом. Переступить на твердое и вздрогнуть, трубное блеяние бекаса услышав.

Вспомнить о серных пробках в ушах, притупляющих слух.

«Зря не почистил. Может, из-за них вообще ничего не услышу».

Сухим языком по шершавому небу провес…

«Тэк».

И раз, и два, и три – просчитывать паузу, замерев всеми внутренними органами.

Больше нет. Наверное, показа…

«Тэк».

Опять? И раз, и два, и три. Ну, же! Еще! Пожалуйста!

«Тэк… тэк… тэк… тэк».

Четкости ударов метронома звонкой песни подивиться, подумав: «Проклятое курение! Только не кашлянуть! Будет ли смена частоты? Неужели, так и не распоется?».

«Тэк… тэк… тэк… тэк—тэк—тэк-тэк-тэктэктэк-чфи-ихрфш-чфи-и-и-ихрфшшш».

Глухое колено в песне услышав, наконец-то нормально выдохнуть.

И пойти, заметив направление.

Под глухое колено два шага.

Потом стоять под тэканье.

«Пой, пой! Только не молчи!»

Под глухое идти, а под звонкое стоять. Таков единственный закон, управляющий движением.

И повторять все это опять, опять и опять, в цикле ходьба-остановка постепенно сливаясь с окружающим миром.

И наконец-то ощутив себя полностью растворившимся в лесном утре, когда каждая молекула человеческого тела сумела образовать прочные связи с сосновыми хвоинками, чешуйками коры, крупинками снега, почувствовать, что ручеек песни окреп, что теперь это уже река, поток, вселенское истечение звуков, что они уже самодостаточны и никогда не остановятся, что уже нет никакого направления, нет уже никакого закона движения, отменить себя напрочь как телесное существо, поскольку и звонкое «тэк», и глухое «чфи-ихрфш» настолько перемешались с насыщенным кислородом морозным воздухом, что слились в единую атмозвукосферу, которая растеклась вокруг и заполнила все окрестности мохового болота…


И молнией ожегшись, понять: «здесь!»

Подняв голову, увидеть на березе в пятнадцати шагах почему-то очень плоскую, словно вырезанную лобзиком из фанеры, неподвижную темную фигуру.

«Со времен мамонтов такой же. Древен как мир».

Заметив какое-то движение на груди фигуры, сделать еще несколько безрассудных шагов.

«Господи, да это же перья топорщатся у него, когда поет! Как похоже на женскую грудь! Ее грудь, вершинками смотрящая в небо».

И внезапно ощутить себя опять в теле, вздрогнув после отчужденно сухого выстрела. Чужого выстрела.

Сторонними глазами наблюдать, как с обрывом песни фанерная фигура приобретает объемные очертания женских бедер, как растет и растягивается ложбинка позвоночника посередине спины, как наливаются полушария ягодиц, как вздымаются вслед за последним вздохом бывшие только что перьями, а теперь розовые соски, и…

А потом все только что отчетливо виденное сворачивается, скукоживается в бесформенный ком, и ком этот, словно в замедленном кино, нехотя ломая березовые ветки, падает почти к ногам.

Сесть на корточки и увидеть судороги чешуйчато-замшелой когтистой лапы, и глаз, затягивающийся мутной пленкой, и густеющую капельку темной крови на огромном грязновато-желтом, чуть облупленном по краям клюве…

«Так чего же ты не стрелял? У тебя-то позиция была лучше».

Прямо над ухом услышать голос напарника.

После долгой паузы ответить «не знаю», подумав, что на свете есть некоторые вещи, на объяснение которых все равно никогда не хватит слов в любом, даже самом многообразном, языке.

«Это был твой глухарь».

«Это был не глухарь. Это была она».

«Че-еего? Совсем с горя опух. Погляди-ка, килограмм на шесть потянет глухарище. Я стрелял-то потому, что думал ты в другую сторону пошел. Заплутал немного. И тут он распелся. А по всему получается, конечно же, что это твой глухарь был. На, держи патрон. А его я в сетку положу и за спину закину. Пошли же».


Машинально убрать в карман протянутый патрон.

«Почему его в сетку? Ее не его. Это ведь была она, точно она, та, чей одинокий небесный знак Стрелец…»

И всю обратную дорогу, идя за напарником и глядя на глухаря, вместо большой птицы видеть так неожиданно опавшее женское тело, теперь запеленатое в сетку, и при этом чувствовать себя воскресшим и обновленным, без устали повторяя: «пусть, пусть, пусть… пусть не добыть глухаря поющего, но зато насладиться стократ одиночеством, нет, не своим, а ее, только ее казалось бы недоступным одиночеством».

МАЯТНИК


Моему деду

За столом сидят четверо. Мужчины. Перед ними тарелки с золотыми двойными каемками, серебряные приборы, рубиновые фужеры, в середине стола высокая салфетница тускло поблескивает змеистыми кольцами, обнимая бумажное гофре с голубой оторочкой. И свечи в трехпалых подсвечниках по углам и в середине стола.

Киселеобразен и плотен воздух, люди запрессованы в нем восковыми фигурами и пока неподвижны.

Все это ядро маятника.

Маятник делает ленивое полудвижение вправо, потом до полного размаха влево, и вот уже полутоновое полудвижение теряет свою ползунковую половинчатость и становится размашистым полнокровным полилинейным движением, влево вправо, но полноприводная периодизация пойдет лишь назад вперед...

В тарелках густеет зеленоватая жидкость, оставляя крапчатые потеки на блестящих боках сваренных вкрутую куриных яиц.

Щи это.

Щи зеленые.

Яйца в тарелках как на подбор крупные: каждое занимает почти пятую часть тарелки.

Тарелки это плахи.

В руках четырех господ, как в деревянных рамах, лезвия гильотин - ножи, многократно отражающие пламя свечей. Трое из четырех застыли, занеся лезвия над яйцами, ведь полагается их мелко порезать прямо в тарелке, таков привычный обычай, смешать с горячим супом, передав зеленоватой взвеси желтизну оголенных сердцевин, забелив и замутив объем парящей питательной влаги, и только потом приступить к ее поглощению, таков прилюдный привычный обычай.


Четвертый нож уже начал двигаться к матово бликующему яйцу, неровными движениями пойманной рыбки безуспешно уклоняясь от назойливых свечных огней, частой сменой плоскостей в перемещении стараясь преодолеть сопротивление вязкого окружения.

Медленное его движение в воздухе сменяется стремительной молнией скольжения по полуокружности яйца... кланцц... от удара сорвавшегося ножа по тарелке в густом клейстере атмосферы ядра маятника зависает звук, сходный со скрипом деревянного рассохшегося стула - скрип дерефян чэрз перешед в войс - яйцо, мелкой рябью завибрировав при отрыве от тарелки, родив желеобразный крабовидный всплеск, взлетает и планирует в сторону хозяина четвертого ножа, и заканчивает невидимую нить своей траектории в зияющем проеме между белоснежной рубашкой и серой жилеткой.

Хозяин передал хозяину.

Лишь капли на гофрированной поверхности салфеток темнеют увеличивающимися неровными пятнами.

И это первая четверть полного движения маятника: так закончиль рашн трапез з грин соуп...

Тот мост состоял из наскоро схваченных скобками пяти гладких еловых бревен, в дождь нога по ним скользила, и пешеход рисковал очутиться не на другой стороне, где желтел проолифленными стенами уютный домик, а в сырых зарослях ольхи и бузины на дне овражка, часто посещаемых по вечерам только золотистой птицей иволгой.

Надо было зашить рисковые бревна сверху досками и сделать перила.

Горбыль в его руках становился послушным слугой, впитывая усталость больших, крупносуставных пальцев и совпадая перемещением с посылом разума.

Отмерив рулеткой нужную длину, он ровно отрезал ножовкой первую доску и, пользуясь ей как шаблоном, быстро заготовил необходимое количество поперечен для настила. С гвоздями произошла заминка - оказалось, что в старой консервной банке остались одни единожды пользованные и поэтому искривленные. Но и гвозди беспрекословно подчинялись движениям его пальцев, они, словно сами, ложились на притропиночный валун и, с охотой отдавшись выправляющим ударам обуха топора, уже дрожали обновленными стреловидными телами от готовности уйти в податливую смоляную древесину.


Каждую заготовку из горбыля он аккуратно пристраивал плоской стороной наверх, а полукружьем с остатками коричневатой кожицы-коры на гладкую поверхность скользких бревен, выбирая положение наибольшей устойчивости и подгоняя заготовки по росту. По два гвоздя глубоко входили с краев справа и слева, на каждый гвоздь всего по три удара без большого замаха - послушай, Дезидерий, никогда не стой сзади человека, работающего топором - по два удара без замаха - топорище может остаться в руке, а сам топор отскочить и больно ранить - один удар, циклические колебания возобновились: полудвижение маятника опять плавно переходит в движение, вверх-вниз меняется на назад-вперед.

В густом утреннем августовском тумане казалось, что мост длинен и уводит не на другую сторону двадцатиметрового оврага, а продолжается долго-долго, и идти по нему было сладко жутко, казалось, что вот-вот впереди откроется нечто ненароком никогда не наблюдаемое, и оно заманивало и звало звенящей зыбью загадочности. В крупяном, клочковатом, консистенцией крохотных комочков кажущимся теми самыми щами, тумане видны были лишь по три покрытые седоватыми слезинками росы поперечины сзади и спереди от башмаков, которые оставляли на досках темнеющий, проявляющий влагу, след, постепенно расплывающийся неровными пятнами. Прежде чем ступить на мост, он всегда закладывал руки за спину, раскрытыми ладонями наружу, сначала левую, а на нее тыльной стороной правую, чуть наклонялся вперед и шагал, шагал.

Откуда взялась эта поза?

На охоте, столь любимой им, и определявшей многие его привычки, это был малоэффективный способ передвижения - так долго не побродишь в поисках дичи.

Почему он докуривал сигарету до фильтра, ловко умел скручивать самокрутки и писал всегда трудночитаемым, мелким, убористым почерком? Откуда эта сверхэкономия?

Ведь табак и писчая бумага были тогда в достатке и дешевы.

Стоило ли, слушая коротковолновый транзисторный приемник, вплотную приникать ухом к динамику, наушники были тогда редки, и плотно прикрывать окна и двери?


Наверно за молочными облачками тумана, скрывающими другой конец моста и клубящимися сединой вокруг его висков, прятался ответ на эти вопросы, скрывался тот неизбежный семилетний сюрприз, когда маятник кроил своим обоюдоострым лезвием время на лоскуты и заново шил из них свое неповторимое одеяло.

Англоязычным шпионом Америки по пятьдесят восьмой статье он вошел туда, где приобрел странные привычки, в те семь лет, которые были на самом деле неумолимыми двадцатью пятью и закончились бы уже после его смерти, если бы, снова спрессованное время маятника, не странная сохранная сила яйца из зеленых щей, приобретенная дедом, еще молодым, в ходе полуденной трапезы с его отцом и двумя светилами мировой медицинской науки.

Он вернулся, чтобы сделать настил и перила на том бревенчатом мостике, и, сделав назначенное, опять ушел по росистым доскам в туман, чуть наклонившись вперед и заложив руки за спину.

И это вторая четверть движения маятника - эназер ван бридж форэва...

Вкус малины во рту. Кримсон.

Это какая-то необычная малина. Кримсон глори.

Ягоды-шапочки мелки внутренним объемом и ворсисты мягким бархатом выпуклых ячеек поверхности, скорее береты, чем колпачки.

И собака. Эсэлти.

Она ест малину с куста, аккуратно снимая языком те беретики, оголяя белеющие конические зубы основы ягод, а глаза ее карие, в них плещется остатками тот утренний туман и отражается край домика с крутой шиферной крышей и проолифленными стенами на другой стороне сшитого ниткой моста оврага Рип-Дельфин-Вита-Редди-Гера-Джон - это их глаза, они будут вновь и вновь возвращаться независимо от кличек, пола, породы и времени, передавая эстафету фотографической радужки друг другу, никогда не покидая меня - внук, если хочешь доставить псу удовольствие, то почеши за ушами - и крупносуставчатый палец проводит по коричневой шерсти, потом еще и еще, и животное жмурится, ловя чуткими вибриссами невидимые искры тепла с рук.


Эсэлти. Эсэлти дог...

Ирландского сеттера Рипа искали несколько дней. Говорили, он боялся грозы, а ночью была великая гроза, и он убежал, безуспешно ища укрытие от озверевших сверкающих молний и раскатов оголодавшего грома. Говорили, что потом его украли проходимцы-геологи, и якобы позже неделей на рынке в близлежащем райцентре бородатый полупьяный мужик в латаной телогрейке задешево продавал породистую охотничью собаку.

Но я-то знал, что это все не так.

Я-то знал, что он всего лишь ушел в предрассветный туман по тому самому мостику, виляя пером хвоста и полуобернув улыбающуюся рыжую до светло-коричневого морду.

Ведь как раз накануне грозы дед мне пересказал ирвинговскую новеллу о Рипе ван Винкле, про тридцатилетний сон-не-сон, вдруг вмиг пролетевший вздохом времени, а выдохом того же времени - маятник движется назад вперед - возвращенного в переиначенные родные места.

И тем же предгрозовым озарниченным вечером я шептал в пахнущее землей и свежей травой вислое ухо: "Ну, что же ты, Рипушка? Ты проснулся или еще не засыпал? Твой сон впереди, как и мой?".

А он, кареглазый, слушал и не мигал.

Когда же Рип исчез, я понял, что все-таки тот полукнижный сон был у нас с ним впереди, но он проверяющим ушел в него первый и передал свой взгляд другим собакам, чтобы помнил я о трех начальных досточках туманного мостка.

Другие же, выполняя его завет, преданно несли свою ответственность все долгое тридцатилетнее время, пока дарованная мне жизнь накапливалась во мне, подобно электричеству в аккумуляторе, они же, эти глазастые псы и псицы, поддерживали зарядный ток на должном уровне.

Теперь три десятилетия истекли, маятник подходит к своей трети, и настал момент разрядиться той энергией, и в отблесках роковых разрядов-молний все чаще и чаще возникает в голове моей мостик, а по нему ко мне возвращаются собаки, и есть там сеттеры и немецкие легавые, и маленькая длинношерстная такса семенит сзади, смешно взбрыкивая мохнатыми ножками и беззвучно взвизгивая от обиды, что не может угнаться за длинноногими товарками.


И это, стало быть, третья складка до полного цикла колебания: эсэлти кримсон глори догс...

На протяжении второй половины тридцатилетия, сразу после того дня, когда, возвращаясь таганскими переулками с первой своей гражданской панихиды, в полубессознательном состоянии после поцелуя такого непривычно холодного, почти каменного лба мертвого деда, я отдал целых десять рублей за просто так лысому подвижному человечишке со свинячьими глазками, полуверя, полуневеря его вертким уверениям вернуть деньги в понедельник при встрече в метро на Привокзальной, куда я, конечно же, не поехал, часто во сне я видел деда.

И просыпаясь, чувствовал его близость, ощущал немое присутствие, и опротивореченный ощущением недавнего с ним общения, его только что виденным ликом и физическим отсутствием в этом мире, я путался в тенетах между сном и явью, тело мое отказывало в послушании, не хотело отличать активную действительность от мыслей и образов, а стремилось либо побыстрее вернуться туда, где еще недавно была встреча, либо остаться в этом сладко-зыбком состоянии, впитывая эманации воспоминаний недавней встречи, но резким заслоном появлялась комната без мебели со множеством разбросанных по полу вещей, и густо коричневая собака с висячими ушами и купированным хвостом, одна из тех, составлявших цепочку на мосту, бродила в хаосе хлама совсем ненужных разных предметов и что-то важно вынюхивала, впуская внутрь себя воздух, изредка вертко виляя волнистым остатком хвоста, смотря на меня знакомыми карими глазами. Тиэрс...

Я всегда тяжко возвращался из той комнаты в свое тело, с трудом опять овладевая разумом нужными для существования ЗДЕСЬ условными и безусловными рефлексами, как бы заново знакомясь с физическими проблемами и недомоганиями... эсэлти дог энд тиэрс...

Почти никогда во сне дед не разговаривал со мной, только смотрел и иногда улыбался уголками рта, наверное, так было надо, пока накапливалась энергия, пока раскачивался вдохом времени маятник, пока не настала пора выдыхать, потому что после того единственного раза, когда я услышал многобуквенное слово, произнесенное во сне его голосом, он перестал являться мне, а буквы в этой жизни стали приобретать свою внутреннюю смысловую оструктурированность, и по своим, определяемым лишь значащими кровоточащими остовами, законам стали складываться в слова, родные мои слова, отрезанные от меня, моего тела, слова...


Итак, в тот последний раз я легко вошел в его кабинет, и маятник качался, и воздух густел... да, совсем забыл вам сообщить, что в предыдущих снах дед был укрыт от меня прозрачной эллипсоидной сферой, а я толкался в эту глупую преграду, матово бликующую в сумеречной зелени не яви, то опять так странно проявлялись очищенные куриные яйца в зеленых щах, и я пытался проникнуть за эту преграду, но тщетно каждый раз.

И вот я в кабинете, и на письменном столе стопки бумаг, и книги в шкафу пыльными корешками застыли в псевдобалетных позах, а в кресле сидит, чуть откинувшись, дед, и наконец-то без укрытия-сферы, но почему-то он во гневе.

Я не мог тогда понять, почему он ругается, а он сердится все сильнее и сильнее, и даже встает, и начинает ходить по скрипучему паркету, этот звук был для меня первым и единственным, услышанным во сне, из скрипа деревянных намастиченных половиц возник голос, он говорил, гневясь до хрипоты, волнами модулируя интонацию - САЛБЕРЙОНРОШ, салберйонрош, САЛБЕРЙОНРОШ, салберйонрош - перерыв, а потом снова, но частыми затухающими бурунчиками - салБЕРйонРОШсалБЕРйонРОШ - и вдруг исчезло все, только вязкий сироп пота покрыл мое тело, дрожали в судороге предплечья и голени, рождая двупастную боль, которая, перегруппировавшись и сконцентрировавшись, стальными стержнями навстречу друг другу двинулась по позвоночнику, проникла внутрь меж лопаток и, пронзив трепыхающееся сердце, вышла наружу из грудины, медленно вращением описывая конус, и вращение то завершилось моим криком, который я услышал словно издалека.

С тех пор ко мне возвращаются лишь остатки тех снов: собака в комнате, заваленной хламом, пытается вилять обрубком хвоста с неаккуратной кисточкой на конце, заглядывая мне в глаза.

И это суть полный и замкнутый цикл движения маятника - эсэлти дог ин кримсон глори энд тиэрс перманент...

Смеркается. Тени разбегаются в складках пододеяльника, ломаными узорами сходясь к подушке, узоры линиями образуют спирали, складывающиеся в водовороты, потом объединяются в один поток, превращаются в сверхконтрастные массивные, но плоские фигуры, нескончаемым потоком захватывают меня... и снова я вижу господ за полуденной трапезой, и снова... кланццц... скрип дерефян чэрз перешед в войс...