birmaga.ru
добавить свой файл

1 2 ... 65 66
Джозеф Хеллер. Уловка-22

---------------------------------------------------------------

Изд. "Трамвай"-Киев-1995г.

OCR & Spellcheck : Валентин Мачулис.

---------------------------------------------------------------
1. Техасец.

Йоссариан лежал в госпитале с болями в печени. Подозрение падало

на желтуху. Однако для настоящей желтухи чего-то не хватало, и это

ставило врачей в тупик.

Будь это желтуха, они могли бы начать лечение. Но болезни не

хватало самой малости, чтобы стать настоящей полноценной желтухой, и

это все время смущало врачей. Выписать же Йоссариана из госпиталя они

не решались.

Каждое утро они делали обход -- трое серьезных энергичных мужчин.

Твердо сжатые губы выражали уверенность, которой явно недоставало их

глазам. Врачей сопровождала такая же серьезная и энергичная сестра

Даккит, как и другие палатные сестры, недолюбливавшая Йоссариана.

Доктора просматривали висящий на спинке кровати температурный, лист и

нетерпеливо расспрашивали Йоссариана о болях в печени. Казалось, их

раздражало, что изо дня в день он отвечал одно и то же.

-- И по-прежнему не было стула? -- допытывался медицинский

полковник.

Каждый раз, когда больной отрицательно качал головой, врачи

переглядывались.

-- Дайте ему еще одну таблетку.

Сестра Даккит записывала, что Йоссариану нужно дать еще одну

таблетку, и все четверо переходили к следующей койке.

Медсестры недолюбливали Иоссариаиа. На самом деле боли в печени

давно прошли, но Йоссариан скрывал это от врачей, и они ни о чем не

догадывались. Они лишь подозревали, что он тайком бегает в уборную.

В госпитале у Йоссариана было все, что душе угодно. Кормили

недурно, к тому же еду подавали прямо в постель. В дневной рацион

входила дополнительная порция превосходного мяса, а в полдень, в самую


жару, ему, как и другим, приносили охлажденный фруктовый сок или шо-

коладный напиток. Если. не считать врачей и сестер, его никто не

беспокоил. Правда, по утрам часок-другой ему приходилось выполнять

обязанности почтового цензора, зато все остальное время он был

предоставлен самому себе и валялся до самого вечера, нисколько не

мучась угрызениями совести. Жизнь в госпитале была удобна и приятна.

Ему не стоило большого труда оставаться здесь и дальше, потому что

температура у него держалась всегда одна и та же -- тридцать восемь и

три десятых. Ему было намного лучше, чем, скажем, Данбэру, которому,

чтобы заставить сестер приносить обед в постель, приходилось то и дело

грохаться на пол и расквашивать себе физиономию. Решив потянуть так

время до конца войны, Йоссариан написал всем знакомым, что находится в

госпитале, не уточняя, однако, почему именно. А потом ему пришла в

голову еще более удачная мысль. Он оповестил всех знакомых, что его

посылают на особо опасное задание. "Требовались добровольцы. Дело

рискованное, но кому-то ведь надо идти и на рискованные дела. Как

только вернусь -- черкану". И с тех пор никому не написал ни строчки.

Всех офицеров из палаты Йоссариана заставляли цензуровать письма

больных из рядового и сержантского состава, которые лежали в

отведенных для нижних чинов палатах. Это было нудное занятие, и

Йоссариан, читая письма, с разочарованием убедился, что жизнь рядовых

и сержантов лишь немногим интереснее жизни офицеров. Уже на второй

день он утратил всякий интерес к солдатским письмам, но, чтобы работа

не казалась слишком скучной, он изобретал для себя всякие забавы.

"Смерть определениям!" -- объявил он однажды и начал вычеркивать из

каждого письма, проходившего через его руки, все наречия и


прилагательные. Назавтра Йоссариан объявил войну артиклям. Но особую

изобретательность он проявил на следующий день, вымарав в письмах все,

кроме определенных и неопределенных артиклей. С его точки зрения,

стиль после такой операции становился более энергичным и письма

обретали более широкий смысл. Вскоре он начал сражаться с обращениями

и подписями, а текст письма оставлял нетронутым. Однажды он вымарал

все, кроме обращения "Дорогая Мари", а внизу приписал: "Тоскую по

тебе ужасно! А.Т.Тэппман, капеллан армии Соединенных Штатов".

А.Т.Тэппман был капелланом их авиаполка.

Когда фантазия Йоссариана истощилась ,все возможности поиздеваться

над письмами были исчерпаны,он начал атаковать фамилии и адреса на

конвертах.Он отправлял в небытие дома и улицы и,словно господь бог,

небрежным мановением руки стирал с лица земли целые столицы.

Инструкция требовала, чтобы на каждом проверенном письме значилась

фамилия цензора. Большинство писем Йоссариан не читал вообще и

спокойно подписывал их своей фамилией. А на тех, которые читал,

выводил: "Вашингтон Ирвинг". Когда ему и это надоело, он стал

подписываться: "Ирвинг Вашингтон".

Его цензорские шалости на конвертах привели к серьезным

последствиям. Некие высокопоставленные военные чины обеспокоенно

наморщили лбы и решили послать в госпиталь сотрудника контрразведки.

Под видом больного он вскоре появился в палате Йоссариана. Но очень

скоро здесь все раскусили, что перед ними контрразведчик, потому что

он без конца выспрашивал,об офицере по имени не то Ирвинг Вашингтон,

не то Вашингтон Ирвинг, а также потому, что уже на второй день он

позволил себе бросить проверку почты, сочтя это занятие слишком уто-

мительным.

На сей раз Йоссариан лежал в отличной палате, пожалуй, лучшей из


всех, в которых ему с Данбэром приходилось когда-либо вкушать

блаженство. Рядом лежал двадцатичетырехлетний капитан истребительной

авиации -- молодой человек с жиденькими золотистыми усиками. Он был

сбит над Адриатическим морем зимой, в самые холода, -- и даже не

простудился. А теперь, когда на дворе стояла жара я никто не сбивал

его над холодным морем, капитан утверждал, что болен гриппом. Справа

от Йоссариана, томно распластавшись на животе, лежал уоррэнт-офицер

( Уоррэнт-офнцер -- в американской армии звание, промежуточное между

сержантским и офицерским. -- Ред.),

напуганный единственным комариным укусом в зад и микробами малярии в

крови. Напротив, через проход между койками, лежал Данбэр, а рядом с

ним -- артиллерийский капитан, с которым Йоссариан до недавнего времени

часто играл в шахматы. Артиллерист был прекрасным шахматистом и

разыгрывал интересные комбинации, до того интересные, что Йоссариану

надоело постоянно чувствовать себя идиотом, и он бросил играть.

Самой заметной фигурой в палате был шибко образованный техасец,

похожий на героя цветного боевика. Он мыслил как патриот и утверждал,

что состоятельные люди -- публика приличная и поэтому должны иметь

больше голосов на выборах, чем разные бродяги, проститутки,

преступники, дегенераты, безбожники и всякая прочая неприличная

публика, не имеющая ломаного гроша за душой.

Когда в палату внесли техасца, Йоссариан был занят тем, что

вымарывал из писем рифмующиеся слова. Это был обычный жаркий и

безмятежный день. Зной тяжело давил на. крыши домов. Стояла тишина.

Данбэр, как всегда, лежал на спине, уставившись в потолок неподвижным

взглядом куклы. Он изо всех сил старался продлить свою жизнь, считая,

что скука -- лучшее средство для достижения этой цели. Данбэр так


усердно скучал, что Йоссариан подумал: "Уж, часом, не отдал ли он богу

душу?"

Техасца уложили на кровать посредине палаты, и он сразу же

приступил к обнародованию своих взглядов.

Послушав его, Данбэр подскочил, словно подброшенный пружиной.

-- Ага! -- возбужденно заорал он. - Я все время чувствовал, что нам

чего-то не хватает. Теперь я знаю чего. -- И, стукнув кулаком по

ладони, изрек: -- Патриотизма! Вот чего!

-- Ты прав! -- громко подхватил Йоссариан. -- Ты прав, ты прав, ты

прав! Горячие сосиски, "Бруклин доджерс"

("Бруклин доджерс"-- название нью-йоркской бейсбольной команды.- Ред.),

мамин яблочный пирог --вот за что все сражаются. А кто сражается

за приличных людей? Кто сражается за то, чтобы приличные люди

имели больше голосов на выборах?.. Нет у нас патриотизма! И даже

патриотизма нет!

На уоррэнт-офицера, лежавшего справа от Йоссариана, эти крики не

произвели никакого впечатления.

-- Дерьмо это все... -- проворчал он устало и повернулся на бок,

намереваясь уснуть.

Техасец оказался до того душкой, до того рубахой- парнем, что уже

через три дня его никто не мог выносить. Стоило ему раскрыть рот -- и у

всех пробегал по спине холодок ужаса. Все удирали от неге, кроме

солдата в белом, у которого все равно не было пути к отступлению:

солдат был упакован с головы до пят в марлю и гипс и не мог

шевельнуть ни рукой, ни ногой.

Его сунули в палату ночью контрабандой. Проснувшись утром,

обитатели палаты увидели на пустовавшей койке странно вздыбленные к

потолку руки. Все четыре конечности поддерживались в таком состоянии

неподвижными свинцовыми противовесами, темневшими над головой сол-

дата.

Его положили рядом с техасцем, и тот, повернувшись к новому


соседу, целыми днями о чем-то прочувствованно вещал ему. Солдат не

отвечал, но техасца это не смущало.

Температуру мерили дважды. Рано утром и к вечеру в палату входила

сестра Крэмер с банкой градусников и раздавала их, чинно шествуя

сначала вдоль одного ряда коек, затем вдоль другого. Солдату в белом

она всовывала градусник в отверстие в бинтах, под которыми угадывался

рот.

Затем она возвращалась к первой койке, брала градусник,

записывала температуру больного, шла к следующему и так снова обходила

всю палату. Однажды днем, вернувшись, чтобы собрать градусники, она

взглянула на градусник солдата в белом и обнаружила, что солдат

мертв.

-- Убийца, -- спокойно произнес Данбэр. Техасец младенчески невинно

посмотрел на него.

-- Душегуб, -- сказал Йоссариан.

-- О чем вы, ребята? -- не понял техасец.

-- Это ты убил его, -- сказал Данбэр.

-- Это ты отправил его на тот свет, -- сказал Йоссариан.

Техасец отпрянул:

-- Вы что, ребята, спятили? Я и пальцем его не тронул.

-- Это ты его замучил, -- твердил Данбэр,

-- Я слышал, как ты его убивал, -- сказал Йоссариан.

-- Ты убил его потому, что он... черномазый, -- сказал Данбэр.

-- Вы рехнулись, ребята! -- закричал техасец. -- Черномазых класть

сюда не разрешается. Для черномазых у них специальная палата.

-- Сержант положил его тайком, -- возразил Данбэр.

-- Сержант -- коммунист, - сказал Йоссариан.

-- И ты об этом знал, -- сказал Данбэр.

Только на уоррэнт-офицера, лежавшего слева от Йоссариана, все

случившееся не произвело никакого впечатления. Он вообще почти

никогда не разговаривал, а если когда и открывал рот, то лишь затем,

чтобы излить на кого-нибудь свое раздражение.

...За день до того, как Йоссариан встретился с капелланом, в


столовой взорвалась печь. Огонь перекинулся в кухню, и раскаленный

воздух хлынул в соседние палаты. Даже в палате Йоссариана,

расположенной довольно далеко от столовой, было слышно, как бушевало

пламя и сухо потрескивали пылавшие балки. За окнами в оранжевых

отблесках валили клубы дыма. Вскоре к месту пожара прибыли аварийные

машины с аэродрома. Целых полчаса пожарники работали как сумасшедшие,

и все без толку. Наконец они стали брать верх над огнем.

Но тут послышался хорошо знакомый монотонный гул бомбардировщиков,

возвращавшихся с задания. Пожарникам пришлось свернуть шланги и

поспешить на аэродром: вдруг какой-нибудь самолет разобьется при

посадке и загорится.Однако самолеты приземлились благополучно. Как

только сел последний,пожарники развернули свои машины и помчались

обратно к госпиталю,чтобы возобновить борьбу с огнем. Когда же они

приехали, пожар совсем стих.Пламя погасло само по себе, не осталось

ни одной даже тлеющей головешки. Разочарованные пожарники посидели на

кухне, попили тепловатого кофе и долго еще слонялись вокруг в

надежде потискать медсестричек.

Капеллан появился в госпитале на следующий день после пожара в то

самое время, когда Йоссариан искоренял в письмах все, что не

относилось к любви. Капеллан сел на стул в проходе между койками и

спросил, как он себя чувствует. Священник сидел к Йоссариану боком,

так что из его знаков различия можно было рассмотреть только

капитанские полоски на воротнике рубашки. Йоссариан и понятия не имел,

кто перед ним. Он решил, что это или новый доктор, или очередной псих.

-- О, вполне прилично, -- ответил он. -- У меня побаливает печень,

наверное оттого, что в последнее время я не очень-то соблюдал режим.

А в общем чувствую себя сносно.


- Это хорошо, -- сказал капеллан.

-- Да, -- согласился Йоссариан, -- это хорошо.

-- Я бы пришел сюда раньше, -- проговорил капеллан, -- но, честно

говоря, немного прихворнул.

-- Это очень плохо, -- сказал Йоссариан.

-- Просто немного простудился, -- поспешно пояснил капеллан.

-- А у меня повышенная температура, тридцать восемь и три, -- так же

поспешно добавил Йоссариан.

-- Это очень плохо, - посочувствовал капеллан.

-- Да, -- согласился Йоссариан, -- очень плохо. Капеллан нервно

заерзал на стуле и, помолчав, спросил:

-- Могу ли я для вас что-нибудь сделать?

-- Нет, нет, -- со вздохом ответил Йоссариан, -- врачи делают все,

что в человеческих силах.

-- Я не об этом... -- мягко возразил капеллан. -- Я имел в виду

совсем другое. Игрушки, шоколад, жевательную резинку... или... может

быть, книги.

-- Нет, нет, спасибо, -- ответил Йоссариан. -- У меня есть все, что

нужно. Все, кроме здоровья.

-- Это очень плохо.

-- Да, -- согласился Йоссариан, -- очень плохо.

Капеллан опять заерзал на стуле. Он несколько раз оглянулся по

сторонам, посмотрел на потолок, на пол. Затем глубоко вздохнул:

-- Лейтенант Нейтли передает вам привет.

Йоссариану не понравилось,что у них оказался общий знакомый:

чего доброго, это могло послужить поводом для дальнейшего разговора.

-- Вы знакомы с лейтенантом Нейтли? -- спросил он с ноткой

сожаления.

-- Да, я знаю лейтенанта Нейтли довольно близко.

-- У него, кажется, того... кое-каких винтиков не хватает, а?

Капеллан смущенно улыбнулся:

-- Затрудняюсь сказать. Я знаю его не настолько хорошо, чтобы

судить об этом...

-- Уж можете мне поверить! -- сказал Йоссариан. Наступила

мучительная для капеллана пауза, которую он нарушил внезапным

вопросом:



следующая страница >>