birmaga.ru
добавить свой файл

1
III О субъекте уверенности


Ни бытие, ни небытие. Конечность желания. Уклончивость.

Бессознательное имеет этический статус.

В теории все предстоит делать заново.

Фрейд-картезианец. Желание истерического субъекта.

Чтобы ввести понятие бессознательного, я воспользовался на прошлой неделе структурой зияния. Это дало Жаку-Ал ану Миллеру, одному из моих слушателей, повод тщательно проследить в предыдущих моих работах все то, в чем он структурирующую функцию нехватки сумел увидеть и, более того, смело перекинуть от этой функции мостик к тому, что я, говоря о функции желания, мог именовать нехваткой бытия.

Создав этот свод, наверняка небесполезный по меньшей мере для тех, кто о моих воззрениях какое-то представление уже имеет, он задал мне ряд вопросов относительно моей онтологии.

Ответить ему в рамках времени, отведенного для дискуссии расписанием, не представлялось возможным. В связи с этим я был бы рад, если б он уточнил прежде, что именно он под термином онтология подразумевает. Не стоит, однако, думать, будто я считаю этот вопрос неуместным. Скажу больше - вопрос этот попал, в каком-то смысле, в самую точку, ибо зияние, которым я воспользовался в прошлый раз, чтобы к функции бессознательного, по сути своей с этим зиянием связанной, подойти, имеет к онтологической функции самое непосредственное отношение.

1

Зияние бессознательного можно было бы назвать до-онтологическим. Я уже настаивал ранее на том забытом - причем забвение это весьма знаменательно - факте, что начиная с первого появления своего бессознательное ни малейшего повода к построению онтологии не дает. И самому Фрейду, и другим первооткрывателям


36

и первопроходцам психоанализа, да и любому, кто умел настроить свое зрение в анализе на бессознательное как таковое, всегда было ясно, что бессознательное - это ни бытие, ни небытие, что бессознательное - это несбывшееся.

Я уже говорил в связи с этим о лимбе, обиталище нерожденных душ. С равным успехом я мог бы вспомнить о тех, кого гностики называли промежуточными существами - о сильфах, гномах и других более развитых формах этого двусмысленного мира посредников. Не случайно Фрейду, когда он впервые собирался этот мир потревожить, пришла на память полная тяжелых предчувствий строка - строка, несущая с собой угрозу, о которой теперь, шестьдесят лет спустя, похоже, напрочь забыли: Flectere si nequeo superos Acheronta movebo. То, что некогда представлялось вратами ада, теперь, после асептической обработки, успело стать вполне безобидным - факт более чем знаменательный.

Не менее, однако, знаменательно то, что никто, за самыми редкими исключениями, так и не попытался увязать глаголемый вход в преисподнюю с расцветшими было в эпоху Фрейда - популярными и сейчас, хотя и не в такой степени - метапсихическими учениями и всевозможными спиритическими, некромантическими и другими магическими, в духе, например, готической психологии Майерса, практиками, устремившимися в проложенное телепатией русло.

Фрейд, разумеется, касается этих фактов - касается в той мере, в которой на опыте своем с ними сталкивается. Но теоретическое их осмысление сводится у него к элегантной и рационалистической их редукции. Причудливым исключением можно считать интерес, проявляемый в психоаналитических кругах к так называемым феноменам пси (ψ) - само название послужило в данном случае средством стерилизации. Я имею в виду, к примеру, исследования Сер-вадио.

Наш опыт ведет, разумеется, в совсем другую сторону. Исследуя бессознательное мы, скорее, высушиваем его, создавая в результате нечто вроде гербария - гербария, где все образцы подобраны в соответствии с продуманным каталогом и классифицированы максимально естественным, как нам хотелось бы верить, образом. В отличие от традиционной психологии, охотно рассуждающей о бесконечности и неуправляемости человеческого желания и даже усматривающей в этих качествах отпечаток божественного его про-



37

исхождения, аналитический опыт говорит, скорее, об ограниченности его функции. Желание, как и все человеческое, имеет свои пределы.

Мы еще к этой теме вернемся, но я здесь уже сразу хочу обратить внимание, что я говорю о желании, а не об удовольствии. Удовольствие выступает у человека как ограничивающее его начало, принцип удовольствия - это принцип гомеостаза. У желания свои границы, свои точки опоры, свои пределы - пределы, держась которых, оно утверждает себя, преодолевая порог принципа удовольствия.

Неприятие той сентиментальной религиозности, которую Фрейд окрестил океаническим чувством, не является в психоанализе индивидуальной чертой его основателя. Опыт психоанализа дает нам твердые основания видеть в этом чувстве не более, чем фантазм, и относить его всецело к тому, что Фрейд, говоря о религии, назвал иллюзией.

Если есть в функции бессознательного что-то онтическое, то это та щель, через которую прорывается в поле нашего зрения нечто такое, что задерживается в нем едва на мгновение, ибо тут же, в следующем такте этого ритма, такте закрытия, оно будет восприниматься как исчезающее. Я еще перейду к 3Toif*îtMe, так как теперь, пожалуй, мы этот шаг в силах сделать. Если раньше я ее тщательно избегал, то виной тому была обстановка.

Обстановка, сами понимаете, накалена до предела. Выработанные нами технические шаблоны сделали нас - почему именно, это нам еще предстоит проанализировать - по отношению к функциям времени столь щекотливыми, что вводя здесь важнейшие, выходящие далеко за рамки нашей дисциплины различия, мне придется, похоже, пуститься в более или менее пространные оправдания.

Уже на уровне определения бессознательного - имея в виду лишь то, что говорит о нем Фрейд, а говорит он о нем поневоле в выражениях весьма приблизительных, ибо пользуется им поначалу лишь осторожно, на ощупь, исследуя первичный процесс - ясно становится, что происходящее в нем не поддается описанию с помощью закона противоречия, пространственно-временной локализации и Функции времени.

Хотя желание только и делает, что несет в краткое и ограниченное будущее то, что сохраняет оно из образа прошлого, Фрейд утверждает, что желание неразрушимо. Но ведь "неразрушимость" -самый непоследовательный, самый внутренне противоречивый из

38

терминов, которые можно к реальности приложить. Если желание, будучи неразрушимо, времени неподвластно, к какому регистру в порядке вещей прикажете вы его причислить? Ведь что такое вещь? Это то, что пребывает неизменным какой-то период времени. Не пора ли наряду с длительностью, этой субстанцией вещи, выделить и другой модус времени - время логическое? Я уже посвятил этой теме, как вам известно, одну из своих статей.


Перед нами все та же ритмическая структура биения раскрывающейся и закрывающейся вновь щели - структура, о функции которой я вам в прошлый раз говорил. Исчезающее явление, о котором мы говорили, имеет место между двумя, начальным и конечным, моментами нашего логического времени - между моментом видения, где нечто утрачивается и ускользает даже от интуиции, и тем неуловимым моментом, когда бессознательное так и остается не схваченным до конца, когда восстановление оказывается, в итоге, лишь обольщением.

С онтической точки зрения, бессознательное, таким образом, -это вечно уклончивое, неуловимое. Несмотря на это, нам удается заключить его в некую временную структуру - структуру, которая до сих пор никогда, как таковая, артикуляции не поддавалась.

2

К тому, что обнаруживается в зиянии, весь аналитический опыт после Фрейда отнесся с презрением. Подхватив сравнение, которым воспользовался сам Фрейд в ключевом месте Толкования сновидений, можно сказать, что тени, которые из этой бездны выходят, мы не сумели напоить кровью.


Мы заинтересовались другими вещами, и в этом году я как раз собираюсь вам показать, каким образом получилось так, что это смещение интереса неизменно служило выявлению в анализе, о котором принято говорить в пророческом тоне, структур, о которых принято говорить плохо. При чтении текстов, где аналитики пытаются свой опыт осмыслить теоретически - даже лучших из них, - возникает чувство, что тексты эти нуждаются, в свою очередь, в интерпретации аналитика. В свое время, когда речь пойдет о переносе, самой насущной и актуальной для нашего опыта теме, насчет которой существуют, в невероятной путанице различных мнений, свидетельства при всей фрагментарности своей весьма поучительные, я обязательно вам это продемонстрирую.

39

Вы понимаете теперь, почему я двигаюсь так медленно, шаг за шагом, хотя то, о чем я говорю с вами, - бессознательное, повторение - другие вполне могли бы обсуждать на уровне переноса, аргументируя тем, что речь, по сути дела, именно о нем и идет. Истины вроде той, скажем, что перенос - это повторение, стали в наши дни разменной монетой. Я не говорю, что это не так, я не говорю, что повторения в переносе нет. Как не собираюсь я отрицать, что именно опыт переноса подвел Фрейда к проблематике повторения. Все, что я утверждаю, это что понятие повторения не имеет с понятием переноса ничего общего. Поэтому для начала я и считаю нужным его объяснить, продемонстрировать, так сказать, собственную его логику. В то время как следуя хронологии мы, напротив, выставили бы на первый план ту противоречивость и непоследовательность, что унаследована понятием повторения от обстоятельств его открытия в процессе робких, на ощупь, попыток освоения переноса.


Сколь бы удивительной ни казалась моя формулировка, я осмелюсь все же заметить, что уклончивостью, неуловимостью и беспочвенностью своей бессознательное обязано тому подходу, который первооткрывателю его оказался свойственен.

Статус бессознательного, в плане онтическом столь непрочный, является, по сути дела, этическим. Фрейд в своем жадном поиске истины говорит себе, что продолжать нужно во что бы то ни стало, ибо где-то бессознательное все-таки показывается. И говорит он это, имея дело с тем, что до сих пор является для каждого медика реальностью наиболее непроницаемой и скрытой из всех, со случаем истерии - заболевания, которое и существует-то изначально, можно сказать, под знаком обмана.

Конечно, в области, куда инициатива ее открывателя, решительным жестом - "вот страна, куда я веду мой народу - порвавшего со своими предшественниками, нас привела, мы находим теперь немало других вещей. Какое-то время все, что в этой области находилось, действительно представлялось отмеченным характеристиками самого первого открытого в ней явления - желания истерического субъекта. Очень скоро, однако, заявило о своем присутствии и что-то другое, что, будучи открыто раньше, формулировке поддавалось лишь с опозданием, задним числом. Беда в том, что для этих предшествующих открытий теория не была предназначена. В результате все, в том числе и то, что касается желания истерика, предстоит переосмыслить заново. И потому если мы действительно хо-

40

тим понять суть позиции Фрейда по отношению к происходящему в поле бессознательного, сделать это нам придется как бы за него, задним числом.

Когда я утверждаю, что подход Фрейда носит здесь характер преимущественно этический, у меня и в мыслях нет выносить суждения поверхностно-оценочного характера - я не имею в виду пресловутой смелости ученого, не отступающего ни перед какими препятствиями. Эту черту, как и многие другие, в нем сильно преувеличивают. Если я утверждаю, что статус бессознательного этический, а не онтический, то делаю это как раз потому, что сам Фрейд, говоря о статусе бессознательного, этого не подчеркивает. Говоря об одушевляющем его жадном стремлении к истине, я лишь указываю на след, который, быть может, и выведет нас на то, в чем состояла подлинная его страсть.

Насколько непрочна узорная ткань бессознательного в этом регистре, Фрейду известно. Недаром открывает он последнюю главу Толкования сновидений анализом сна, по отношению к другим сновидениям, анализируемым в этой книге, занимающего особое положение, - сна, в центре которого стоит тайна самая страшная, какую можно только себе представить, тайна, связывающая отца с трупом только что умершего его сына. Забывшемуся было во сне отцу является образ сына, является со словами: "Отец,разве ты не видишь, что я горю?" В это время в реальном, в соседней комнате, труп действительно охватило пламя.

Зачем понадобился Фрейду для подтверждения теории, рассматривающей сновидение как образ желания, пример, где спящего пробуждает ото сна не что иное, как отражение, тень, пламенный отсвет самой реальности? Лишь для того, наверное, чтобы напомнить о тайне другого, по ту сторону лежащего мира, - о том секрете, что разделяет отец с сыном, только что сказавшим ему: "Отец, разве ты не видишь, что я горю?" Что сжигает его? Да то самое, что вырисовывается и в других точках, фрейдовской топологией обозначенных, - тяжесть грехов отца, тех самых, что гнетут призрака в мифе о Гамлете - мифе, который дублирует для Фрейда миф об Эдипе. На отце, на Имени отца, на отцовском Нет строятся желание и закон, но наследие отца - это, как справедливо указал Кьеркегор, не что иное, как его грех.

Откуда приходит в Гамлете отцовский призрак? Не оттуда ли, откуда доносится до нас весть, что скошен он был смертью внезап-

41

но, оставив свои грехи нераскаянными? Мало того, что он не дает Гамлету запретов Закона, которые помогли бы его желание сохранить, - сама фигура этого идеального, слишком идеального отца, непрерывно в пьесе ставится под сомнение.



В примере этом, который Фрейд приводит здесь, нарочито подчеркивая, что он не собирается его использовать, что он лишь оценивает, облюбовывает, смакует его, - в примере этом все налицо, все у нас на глазах. От этого-то завораживающего зрелища и отвлекает он тут же наше внимание, начиная обсуждать забвение субъектом своего сновидения и достоверность, ценность словесного о нем рассказа. Обсуждение это строится вокруг ряда терминов, которые стоит здесь обговорить специально.

И главный из них, на самом деле, вовсе не истина. Главный из них - это достоверность, Gewissheit. Подход Фрейда является, по сути дела, картезианским - хотя бы в том уже смысле, что отправной его точкой служит субъект уверенности. Необходимо выяснить, в чем можем мы быть уверены. И первым шагом на пути к этой цели является преодоление всего того, что содержание бессознательного, при попытке его из содержания сновидения выделить, окрашивает и сопровождает - то, что в текст любого сообщения о сновидении неизбежно привносится, налипая на него, словно грязь. Одним словом - я не уверен, я сомневаюсь.

Да и как в передаче сновидения не усомниться, если самая настоящая пропасть отделяет то, что в сновидении пережито, от того, что о нем рассказывают?

Но именно на сомнение, как это решительно Фрейд подчеркивает, уверенность и опирается.

И мнение это он обосновывает. Сомнение для него - всегда знак чего-то такого, на что следует обратить внимание: за ним что-то кроется. Сомнение становится для него знаком сопротивления.

Функция, которую он приписывает сомнению, остается, правда, Двусмысленной, ибо то гипотетически достоверное, что за ним кроется, может, с тем же успехом, оказаться чем-то таким, что нарочито стремится о себе заявить - ведь все, что о себе заявляет, окрашено притворством, фальшью, и обнаружить себя может лишь под чужой личиной, при Verkleidung. Но как бы то ни было, очевидно, по-моему, что существует точка, где подходы Декарта и Фрейда сближаются, сходятся воедино.



Сомневаясь, я уверен, что мыслю" - говорит Декарт. Держась фор-

42

мулы, навряд ли более осторожной, нежели декартовская, но зато позволяющей от подозрительного "я мыслю" уйти: "мысля, я существую", - сказал бы я. Заметьте по ходу дела, что уходя от "я мыслю", я ухожу и от споров, связанных с тем, что глаголемое "я мыслю" не может, разумеется, быть отделено в наших глазах от факта, что не в силах оказался Декарт его сформулировать, имплицитно, тем самым, его не высказав - что было им, конечно же, благополучно забыто. На эту тему мы, однако, разговор до поры отложим.

Точно так же уверяет себя и Фрейд в том, что именно там, где он сомневается - ведь это, в конечном счете, его сновидения, и он же сам, поначалу, ставит их под сомнение - налицо мысль, и притом мысль бессознательная, то есть, иными словами, обнаруживающая себя собственным отсутствием. Именно сюда, на место отсутствия этого, и привлекает он, имея дело с другими, то "я мыслю", в котором предстоит субъекту открыться. Он убежден, в конечном счете, что "я мыслю" это пребывает там налицо совершенно от какого бы то ни было "я есмь" независимо, лишь бы - вот здесь-то и совершает его мысль необходимый скачок - кто-то там, на его месте, думал.

Здесь-то и обнаруживается между Декартом и Фрейдом определенная асимметрия. И состоит она вовсе не в изначальном подходе, укореняющем достоверность в субъекте. А состоит она в том, что субъект оказывается в области бессознательного у себя дома. И заявляя о достоверности этой области, как раз и делает Фрейд тот решающий шаг вперед, который изменил наше представление о мире коренным образом.

Картезианцы не будут возражать, если я выскажу в порядке обсуждения предположение, что в начальном cogito Декарта "я мыслю" его нацелено, переходя в "я есмь", прежде всего на реальное, в то время как истинное остается настолько происходящему чуждо, что Декарту приходится впоследствии себе доказывать, что существует Другой - Другой, который мало того, что не обманывает его, но самим существованием своим полагает основы истины, гарантируя мыслителю, что в собственном его разуме объективно заложено нечто такое, благодаря чему то реальное, в котором только что он себя благополучно уверил, искомое измерение истины обретет. Не могу не указать на поразительные последствия, которые возымело препоручение истины выступающему в качестве совершенного Бога Другому - Другому, который истиной этой распоряжается столь полновластно, что все, что он ни скажет, - истина и есть, даже

43

если это дважды два пять.

Ведь что, собственно, из этого следует? А следует то, что мы можем теперь спокойно играть в крохотные, преобразующие геометрию в математический анализ буквы алгебры, что открыта дорога к теории множеств, что в качестве гипотезы истины мы можем позволить себе что угодно.

Но что нам сейчас до этого? Ведь касается это нас лишь постольку, поскольку мы твердо усвоили: все, что берет начало на уровне субъекта, без последствий никогда не бывает - при условии, конечно, если мы знаем, что пресловутый субъект собой представляет.

Декарт не знал этого - для него субъект был субъектом достоверности и знаменовал собою отказ от всякого предшествующего ему, предваряющего его знания. Мы же, благодаря Фрейду, знаем, что субъект бессознательного так или иначе о себе заявляет, что еще прежде достижения им достоверности налицо мысль.

В знании этом наша беда - и наша забота. В любом случае, область эта, со всеми проблемами, которые в ней вырастают, - нагие наследство, и отказаться от него отныне не в нашей воле.

Я хочу подчеркнуть, что коррелятивом субъекта является для нас уже не Другой-обманщик, а Другой-обманутый. Любому, кто начал психоанализом заниматься, это ясно как день. Чего субъект больше всего боится, так это как бы не обмануть нас, как бы не направить нас по ложному следу - точнее, как бы мы, не дай бог, не обманулись сами. Уже с первого взгляда на нас становится ясно, что погрешать мы можем не хуже всех остальных.

Фрейда, однако, это не волнует, так как - именно это важно, в особенности, когда вы читаете первый абзац главы о забывании сновидений, твердо усвоить - знаки друг с другом сходятся, пересекаются, и все их необходимо учитывать. Необходимо освободиться, sichfrei machen, говорит Фрейд, от любой шкалы ценностей, которая станет нам в этих знаках себя навязывать, избегая, в частности, оценки, Preisschatzung, того, насколько то или иное утверждение достоверно или недостоверно. Малейший признак появления в наблюдаемом поле чего-то нового рассматривать нужно, по отношению к субъекту, как полноценный след.

Описывая свой знаменитый случай гомосексуальной пациентки, Фрейд заранее смеется над теми, кто попытается истолкование ее сновидений оспаривать. Где - говорят ему эти воображаемые про-

44

тивники - это пресловутое бессознательное, способное, якобы, открыть нам дорогу кпоследней - божественной, добавляют они иронически - истине?Смотри, твоя пациентка издевается над тобой -разве не появились у нее в ходе анализа сновидения, специально предназначенные убедить тебя в том, что она вновь, кик ты этого от нее и требовал, чувствует интерес кмужчинам? Фрейда такие возражения не смущают. Бессознательное - отвечает он - это вовсе не сновидение. Бессознательное, другими словами, вполне может быть нацелено на обман, и никакого противоречия в этом нет. Да и как может ложь обойтись без собственной истины - той самой, что вопреки пресловутому парадоксу дает мне полное право заявить, чтоялгу.

Дело в том, что Фрейду не удалось в данном случае правильно сформулировать, что же именно является объектом желания истерического субъекта, равно как и гомосексуального субъекта женского пола. Именно в этом отношении в обоих случаях - и в случае Доры, и в знаменитом случае с гомосексуальной пациенткой - он оказался не на высоте положения и лечение было в итоге прервано. В отношении собственной интерпретации Фрейд еще не уверен -то забегает вперед, то немного запаздывает. Не имея структурных ориентиров, которые надеюсь предоставить вам я, Фрейд не мог разглядеть того, что желание больной истерией - желание, которое в отчете его бросается в глаза сразу, - состоит в том, чтобы поддержать желание отца: поддержать, в случае Доры, как бы по доверенности, то есть взяв его полномочия на себя.

Сочувствие, которое проявляет Дора к роману ее отца с женщиной, которая является женой г-на К., да и сам факт, что она позволяет отцу за этой дамой ухаживать, являются проявлениями игры, с помощью которой пытается Дора желание мужчины как-то поддерживать. Вот почему отыгрывание, пощечина, которой знаменует Дора разрыв свой с одним из них, г-ном К., как только тот заявляет ей не то, что он не интересуется ей самой, а что его не интересует его жена, ясно показывает, насколько необходимо Доре сохранить во что бы то ни стало связь с третьим элементом - элементом, свидетельствующим для нее о том, что желание ее, в любом случае неудовлетворенное, так или иначе поддерживается - как желание отца, которому она, ввиду бессилия его, потакает, так и свое собственное, поскольку оно, будучи желанием Другого, осуществиться не может.



ч?

Оправдывая очередной раз формулу, которую вывел я в работе с истерическими пациентами в попытке найти этому опыту надлежащее место, - формулу, гласящую, что желание человека - это желание Другого, - именно этому желанию, желанию отца, находит гомосексуальная пациентка Фрейда другой исход. И состоит этот исход в том, чтобы ему, желанию отца, бросить вызов. Перечтите наблюдения Фрейда заново, и вы убедитесь в том, какую откровенную провокацию представляет собой поведение девушки, когда та, связавшись с прекрасно известной в городе дамою полусвета, оказывает ей знаки рыцарской преданности, пока не встречает отца и, разглядев в его взгляде презрение, неприязнь и нежелание о происходящем знать, не бросается тут же через перила моста на полотно железной дороги. Самоуничтожение это становится единственным для нее средством утвердить себя в функции, которую она мысленно на себя взяла, - показать отцу, что значит действительно быть самим собой, абстрактным, героическим, единственньдм в своем роде и посвятившим себя служению даме фаллосом.

То, что гомосексуальная пациентка в сновидении своем, обманывая Фрейда, делает, - опять же не что иное, как вызов, который она желанию отца бросает. Вы хотите, чтобы я любила мужчин? Пожалуйста, сновидений о любви кмужчинам будет у вас сколько угодно. Перед нами вновь вызов - в издевательской, на сей раз, форме.

Если я и затянул это вступление, то лишь для того, чтобы вы смогли лучше уяснить себе позиции, с которых Фрейд подходит к субъекту, - ведь именно субъект оказывается в поле бессознательного прежде всего задействован. В итоге мне удалось провести границу между субъектом достоверности, с одной стороны, и поисками истины, с другой.

В следующий раз мы займемся понятием повторения. Попытавшись представить себе, что оно значит, мы убедимся, что именно с повторением, с повторением разочарования, связывает Фрейд координаты, в котором сталкивается человек с не оправдывающим его ожиданий реальным - реальным, которое занимает в области науки место чего-то такого, с чем субъект не может не разминуться, но что именно поэтому неминуемо о себе дает знать.

46

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ



X. - Время-субстанция вещей и времялогическое - это одно и то же?

Логическое время слагается из трех тактов. Во-первых, мгновение видения - в чем-то таинственное, хотя психологическая картина интеллектуальной операции, именуемой инсайтом, отвечает ему довольно неплохо. Во вторых, время для понимания. И, наконец, момент заключения. Я вам сейчас просто об этом напоминаю.

Чтобы понять, что я имею в виду подлогическ.им временем, нужно исходить из того, что батарея означающих с самого начала дана. Основываясь на этом, следует ввести два термина, которые, как мы в дальнейшем увидим, в связи с функцией повторения нам понадобятся. Это Willkiir, произвольное, viZufall, случай.

Дело в том, что Фрейд заинтересовался тем, какие последствия имеет для истолкования сновидений фактор случая в записи и произвольность сближений - с какой стати связывать вот это с этим, к примеру, а не с чем-то еще? Фрейд подходит здесь, очевидно, к самой сути того вопроса, который ставит перед нами развитие современной науки, убедительно показывающей нам, сколь многое можно построить на случае.

На самом деле, на случае нельзя выстроить ничего - никаких ве-роятностныхрасчетов, никаких стратегий - не исходя подспудно из того факта, что ситуация в каких-то границах уже упорядочена, причем упорядочена в терминах означающих. Современная теория игр, вырабатывая стратегию игры между двумя партнерами, приходит к выводу, что максимальные шансы на выигрыш каждый из них получает в том случае, если каждый из них в рассуждениях своих вторит другому. Что для любой такой операции, собственно, характерно? Да то, что карты уже сданы, означающие ориентиры проблемы в них уже вписаны и любое решение никогда за их границы не выйдет.

Так вот, когда речь идет о бессознательном, Фрейд сводит все, что достигает его слуха, к функции означающих как таковых. Только благодаря этому сведению психоанализ, собственно, и работает. Только благодаря ему, говорит нам Фрейд, и может наступить момент заключения - момент, когда субъект чувствует мужество вынести суждение, заключить. Вот часть того, что я назвал этическим свидетельством Фрейда.



47

В дальнейшем опыт показывает ему, что со стороны субъекта он наталкивается на определенные пределы, границы. Границами этими служат сопротивление, нежелание убедиться, нежелание вылечиться. Припоминание заведомо имеет пределы. Чтобы добиться его есть, помимо анализа, и другие, более эффективные способы, но излечения эти способы принести не могут.

Именно здесь стоит отчетливо уяснить, на что каждое из направлений этих - припоминание и повторение - может претендовать. Они не взаимообратимы и во времени друг относительно друга никак не сориентированы. Коммутативности, или переместительности, в математическом смысле между ними нет - одно дело начать с припоминания, чтобы иметь затем дело с сопротивлениями, обусловленными повторением, и совсем другое, задействовав повторения, добиваться начатков припоминания.

Именно это обстоятельство и наводит нас на мысль, что функция, именуемая временем, является здесь функцией логического порядка - функцией, связанной с переводом реального в означающую форму. Отсутствие коммутативности является категорией, которая только регистру означающего и свойственна.

Мы уясняем здесь, следовательно, тот способ, которым порядок означающего о себе заявляет. С чем Фрейд этот порядок увязывает? Что служит его присутствию поручительством? Именно эту проблему и удается ему разрешить на втором этапе, когда он работает над функцией повторения. Вы увидите еще, как попытаемся в дальнейшем ее сформулировать, опираясь на Физику Аристотеля, мы сами.

П. Кауфман: - Вы сказали в прошлом году, что тревога никогда не обманывает. Не могли бы Выувязать это высказывание с онтологией и достоверностью?

Тревога является для анализа принципиально важным ориентиром, ибо тревога действительно не обманывает. Но ведь тревога может попросту отсутствовать.

В психоаналитическом опыте тревогу необходимо направлять в русло и, если можно так выразиться, дозировать - в противном случае вы в ней рискуете захлебнуться. Трудность эта неотделима от Другой, обусловленной, напротив, необходимостью сопряжения субъекта с тем, что я нязътлюреальным - термин, который я попытаюсь в следующий раз очертить, так какясности относительно него У многих из моих учеников пока нет.


Что в субъекте может подтвердить для аналитика происходящее в бессознательном? Чтобы истину локализовать, Фрейд, как я вам, изучая образования бессознательного, уже показывал, полагается на некое означающее членение. И оправдывает его доверие ссылка на реальное. Реальное, однако, мягко говоря, не дается ему легко. Возьмем для примера "Человека с волками". Отчет об этом анализе занимает в творчестве Фрейда особое место - именно здесь ему удалось показать, что план фантазма функционирует в неразрывной связи с реальным. Реальное поддерживает фантазм, фантазм защищает реальное. Чтобы эту связь прояснить, я вернусь в следующий раз к мышлению, как понимает его Спиноза, введя, однако, вместо спинозовского атрибута свой термин.

29 января 1964 года.