birmaga.ru
добавить свой файл

1 2 ... 15 16
ЦАРЬ ИЗ ДОМА ДАВИДА Д. Ч. ИНГРАМ


Предисловие

Адина, автор следующих писем, была единственная дочь Манассия Вениамина, который, хотя и происходил от колена Иудина, родился в греко-римском городе Александрии. Прадед его, знаменитый Давид-Эздра-Манассий, был одним из семидесяти толковников, призванных в 284 году Птолемеем Филадельфом для перевода Библии с древнееврейского языка на греческий. Окончив вместе со своими сотрудниками великую задачу, Эздра по приглашению царя поселился в Египте, где и умер в глубокой старости, занимая при жизни почетную должность. Потомки его, все люди замечательного ума, пользовались в продолжение пяти поколений полным доверием правителей Египта и приобрели огромные богатства, перешедшие наконец по наследству Манассию Вениамину, достойному последователю знаменитого прадеда. Умный, правдивый, обладающий глубокими учеными познаниями, Манассия Вениамин упрочил за собою почет и уважение целого города, и сам проконсул Люциус-Паулинус удостоивал его своей дружбой. Но, несмотря на то, что он родился в Египте, пламенная любовь к стране его праотцов и храму Иеговы не угасала в сердце его, и, будучи сам воспитан по закону Моисееву в Иерусалиме, куда в ранней молодости был послан отцом, он решил предоставить и дочери преимущество образования, согласующегося с ее предназначением будущей жены-еврейки, наследницы его имени и огромных сокровищ.


Введение

После семнадцатидневного утомительного пути по пустынной дороге Газы показались вдали стены и башни Сиона. Караван остановился, и все израильтяне, в нем находящиеся, преклонили колена перед градом Давида и горой Мориа - местом, освященным пребыванием на нем Авраама. Молодая девушка, сбросив с лица покрывало, склонила также голову в благоговейном созерцании. Вот он Иерусалим, город пророков, колыбель прародителей, - Иерусалим, рассказы о котором с раннего детства наполняли ее младенческую душу богобоязненным трепетом! Всматриваясь в окружающую ее местность, она переживала все великие события истекших времен. Она ясно представляла себе Исаака, связанного на жертвеннике на вершине той самой горы, где ныне, весь сияющий золотом и ослепительной белизной своих мраморных столбов, - красуется храм Иеговы; пророка Исайю, расхаживающего по живописной долине, расстилающейся у ног ее; царя Давида, окруженного неувядаемой славой, и всех великих мужей, ходивших по этим улицам и странствующих по этим горам. Одна за другой проходили перед ней картины далекого прошлого. Кровопролитные войны, неоднократные осады святого града, упорная борьба с ассирийцами, персами, египтянами и всеми народами земли, пленение и рабство ее соотечественников, разрушение Иерусалима и чудесное его восстановление.

Но что более всего наполняло ее душу благоговейным страхом - это сознание, что на этом месте являлся Сам Господь и лицом к лицу говорил с людьми. В пробудившейся памяти восстали перед ней Ковчег Завета, каменные скрижали, жезл Аарона, медный змей, и сердце ее усиленно забилось от неведомых ей до той поры ощущений. Преклонив колена она вознесла благодарственную молитву Тому, Кто целым рядом чудес отличил ее народ от прочих народов и возвеличил город отцов ее над всеми остальными городами земли. В сияющих глазах Адины заискрилось гордое сознание своего еврейского происхождения, и торжествующий взор ее самодовольно блуждал по дивной местности, отмеченной на всем пространстве земли для видимого общения с небом.

Сопровождавшие караван аравитяне, по примеру евреев, преклонили также колена перед святым градом, воздавая тем честь Аврааму, праотцу их по Измаилу, могила которого, по их понятиям, находится в окрестностях Сионской горы.

Вдруг показался по дороге из города отряд скачущей конницы, с золотым орлом на голове.

- Римляне! - закричали в один голос проводники и, быстро поднявшись на ноги, засуетились, чтобы освободить дорогу приближающемуся войску.

Действительно, победоносные всадники летели, как вихрь, и, опрокинув в ров одного бедного еврея, погоняющего своего жалкого осла, скоро достигли вершины холма.

Внезапная бледность мгновенно заменила свежий румянец на лице Адины; самодовольная гордость сразу умолкла в оскорбленном сердце и славу прошлого затмило унижение настоящего. Неожиданная встреча с римским легионом напомнила ей, что страна пророков и царей, прославленная от начала мира Самим Господом, была теперь не что иное, как завоеванная, порабощенная провинция! Тяжелая скорбь овладела сердцем ее, и, закрыв лицо покрывалом, она вся предалась охватившей ее тоске. Между тем в обшитых золотом латах, с громким шумом звенящего оружия и оглушительным стуком пятисот конских копыт, с быстротою молнии пронеслась воинственная конница и скоро исчезла из глаз.

С нею вместе исчезло и радостное настроение, возбужденное в душе молодой девушки созерцанием святого града, и вспомнились ей слова Иеремии: "Как помрачил Господь во гневе Своем дщерь Сиона! Это ли город, который называли совершенством красоты, радостью всей земли?" - Пл. Иер. 2, 1 - 15. Горькие слезы облегчили сокрушенное сердце; как истинная дщерь Иерусалима она плакала над погибшей славой своего народа.

Теперь дорога огибала усеянный холм, и раввин, почтенный еврей, под чью опеку она была сдана на время пути, обратил ее внимание на могилу пророка Иеремии. Оставив ее влево, они пересекли небольшую красивую долину, отделанную наподобие сада, с фонтанами, беседками и крытыми аллеями, по которым толпился народ, собравшийся сюда на гуляние. Вдоль тенистой стороны дороги расположились под навесом продавцы, пришедшие со всех концов земли, и предлагали проходящим свои разнородные товары.

Раввин пояснил Адине, что въезд их в столицу совпадает с праздничным днем.

Миновав толпу, они повернули вправо и достигли возвышенности, с которой Иерусалим, видимый теперь со всех сторон, представлялся во всем блеске своего несравненного величия; несмотря на все невзгоды, ожесточенные битвы, отчаянные осады и разорение, державная столица мира оставалась достойной присвоенного ей названия: "царицы народов".

Пораженная великолепием картины, Адина остановила своего верблюда.

- Никто не в силах разрушить града Господня, - задумчиво промолвил раввин, - он будет стоять от века и до века.

- Просветите мое неведение, бен Израиль, - сказала молодая девушка, обращаясь к своему спутнику, - и укажите мне самые достопримечательные места. Что это, например, за мрачное строение, похожее на крепость, по правой стороне от храма?

- Это дворец царя Давида, им самим укрепленный, и в нем защищались от врагов сам Давид и благородный Маккавей. Его строил первый царь Иерусалимский, Мелхиседек, друг праотца нашего Авраама. Теперь в нем помещается римский гарнизон.

- А эта красивая башня, около которой стоит величественная пальма почти одной с ней вышины?

- Это башня царя Давида, - отвечал раввин, видимо польщенный любознательностью своей спутницы; с высоты этой башни поставленный им часовой сторожил возвращение посланных за известиями о князе Авессаломе; и лес, видимый вами вдали, примыкает к лесу Эфраима, где он нашел преждевременную смерть.

- А это роскошное здание с золоченой крышей, увенчанной орлом?

- Это дворец наместника Понтия Пилата. Но что с вами? - испуганно спросил раввин, заметив внезапную перемену на лице Адины, покрывшемся смертельной бледностью, и, следуя по направлению ее взволнованного взора, он тотчас же догадался о причине, возмутившей ее кроткое, милостивое сердце.

На вершине холма, противоположного городским воротам, в недалеком расстоянии, он увидал водруженными в землю несколько высоких крестов. На двух из них висели пригвожденные к дереву люди; собравшийся народ и военная стража, стоя около них, следили с явным любопытством за выражением предсмертных страданий на искаженных лицах осужденных жертв. Стоны и проклятия одного из них ясно долетали до слуха Адины.

- Этот холм называется "Кальварием" и служит местом казни для приговоренных к смерти злодеев. Крестовая казнь - одна из самых мучительнейших; но римляне, как и впрочем все язычники, не отличаются чувством милосердия.

Они поспешили удалиться и объехали полуразвалившуюся ограду сада, открытого для проходящих, в котором мужчины и женщины с детьми расхаживали по дорожкам и отдыхали под тенью масличных дерев.

- Это бывший сад царя Соломона, ныне "Гефсимания", - сказал раввин, - как все царские сады, он теперь запущен и отчасти вырублен.

- И несмотря на то, как он еще прекрасен! - воскликнула восхищенная Адина. - Как дивно хороша возвышающаяся за ним гора, покрытая темными роскошными деревьями!

- Это гора Элеонская, составляющая в старину участок царских садов. Раскинутый за нею городок называется Вифлеемом.

- Неужели тот самый Вифлеем, откуда, по словам пророка, произойдет Тот, "Который должен быть Владыкою в Израиле?" - Мих. 5, 2.

- Тот самый. И со временем, несомненно, сбудутся слова его. Наступит конец иноземному владычеству, и в стены Иерусалима взойдет царь из княжеского дома Давида.

- А разве существуют еще потомки Давида? - спросила Адина, устремив пытливый взор на обрамленное седою бородою лицо старого раввина.

- Конечно, существуют, иначе как бы сбылись обетования пророков? Но где они обретаются, это неизвестно. Тем не менее, я твердо убежден, что среди многочисленных племен, наполняющих вселенную, жив и поныне остаток священного Корня, Который, как некогда Иосиф и Даниил проявились в Египте и Персии, чтобы стать правителями народов, придет и воцарится в Израиле!

- Но как же Он проявится из такого ничтожного местечка, как Вифлеем?

Раввин, слегка озабоченный мудреным вопросом, обдумывал на него ответ, но тут караван остановился, чтобы пропустить огромное стадо овец, гонимых в город для жертвоприношений. Эта встреча хотя и замедлила их дальнейший путь, однако они скоро достигли ворот Дамаска, где вновь были задержаны римской стражей.

Предъявив свои свидетельства и уплатив по 30 сестерций с верблюда и по 15 сестерций с осла, вошедших в состав каравана, они наконец въехали в город. Разнообразные картины, сменяющиеся одна за другой перед глазами Адины, и шумное оживление улиц, после долгого пребывания в пустыне, в высшей степени ее утомили. К счастью, дом ее родственников находился на довольно близком расстоянии от городских ворот, и скоро она уже отдыхала в кругу своих друзей, которые, хотя и не знали ее раньше, но из уважения к отцу ее, поручившему дочь их дружескому попечению, и сами невольно обвороженные ее миловидностью, приняли ее с любовью и искренним радушием.

Семнадцати лет от роду, единственная дочь Александрийского богача была в то время в полном расцвете женской красоты.

Темные, роскошные волосы с золотистым отливом обрамляли правильное, продолговатое лицо. Свежий румянец разливался по тонкой слегка смуглого цвета коже; большие, чудные глаза глядели ясно, с выражением торжественного покоя, и прелестные черты оживлялись улыбкой невозмутимой кротости.

Успокоенная дружеским приемом и отдохнув с дороги среди роскошной обстановки, подготовленной заботливой рукой, Адина отправила письмо к отцу с уходившим в обратный путь караваном. За этим первым письмом последовало много других, и мы намереваемся познакомить с ними читателя, так как они передают величайший период времени, из всех внесенных в историю мировых событий.

Первое письмо написано по еврейскому исчислению за три года до крестной смерти Иисуса Христа.

Письмо первое
Дорогой отец!

Первым долгом и первым удовольствием считаю для себя выполнение вашего повеления сообщить немедленно о приезде моем в Иерусалим, и эти строки послужат вам доказательством неизменной моей покорности вашей воле. Я не пропущу ни одного случая писать вам с караванами, отправляющимися ежемесячно в Египет, и, если кроме того представятся другие возможности, поверьте, любовь моя, удвоенная разлукой, не замедлит воспользоваться ими.

Наше путешествие продолжалось семнадцать дней, мне же после десятого они казались настолько томительными, что я перестала их считать. В течение трех суток мы шли берегом моря, и я не могла достаточно наглядеться на величественную картину необъятного пространства небесного свода, сливающегося с землею. На мое счастье мимо нас проходило множество судов, и добрый раввин, всегда готовый удовлетворить мое любопытство, объяснял мне пути, по которым они следовали. Некоторые из них шли в Сидон, другие направлялись к берегам Нила. С одним из последних, дорогой отец, я мысленно послала вам вместе с молитвою свои лучшие пожелания.

На повороте с береговой дороги в пустыню мы увидели выброшенный на берег корабль огромной величины. Черный, обнаженный его корпус, беспомощно лежавший на поверхности земли, напоминал собою морское чудовище, или бегемота, издыхающего на суше. Я не могла смотреть на него без глубокого сожаления! Раввин рассказал мне, что он шел из Александрии в Италию, нагруженный пшеницею, но застигнутый бурей потерпел крушение и был выкинут на землю. Как ужасна должна быть буря на море. Я надеялась увидеть Левиафана, но желание мое не исполнилось, и раввин, "который все знает", объяснил мне, что они редко попадаются в Средиземном море, но что чаще всего их встречают около Геркулесовых столбов, - там, где конец света.

В Газе мы остановились на два дня; въехали в него через городские ворота, те самые, которые Самсон, сняв с петель, отнес и сложил на гору, за две мили к юго-востоку от города.

Нам показали также и другие достопримечательные места; между прочими - поле сражения, на котором после кровопролитного боя Самсон же обратил в бегство филистимлян в львиную пещеру, откуда вышел им убитый лев, послуживший ему впоследствии поводом для знаменитой загадки. Проводники-аравитяне обратили наше внимание на высохший колодец, куда был спущен Иосиф своими братьями, и скалу, на которой они делили между собой двадцать сребреников, полученных за него от измаильтян. Мне казалось, что старый аравитянин с особенным увлечением распространялся над историей этого события, точно он гордился тем, что доблестный наш праотец был ими купленным рабом, и я несколько раз замечала, что все измаильтяне из Эдома, находящиеся в караване, пользовались каждым случаем, чтобы превозносить своих единоплеменников над сынами Израилевыми. Почтенный старец, начальник каравана, Абен-Гусуф, вступил даже в жаркий спор с раввином бен Израилем по поводу владений Исаака, через которые мы в то время проходили; он старался доказать, что сам Исаак и был сыном рабы, а Измаил законный наследник отца, но что хитростью и происками жены-рабыни последний был лишен отцовского наследия. Я, конечно, хорошо знаю историю наших праотцов, чтобы поверить подобной сказке, но аравитяне упорно держали сторону своего начальника и с таким же горячим рвением защищали ложь, с каким бен Израиль неопровержимую истину.

На утро последнего дня нашего путешествия показались далеко по направлению к востоку, окраины Мертвого моря, где некогда процветали города Содом и Гоморра, и душа моя невольно содрогнулась при виде страшного места, над которым таким ужасающим образом разразился гнев Божий. Воображение рисовало мне раскаленные небеса, выбрасывающие, как из горящего горнила, потоки дыма, огня и пламени на многолюдные города и окружавшую их местность, похожую в те времена, как говорит предание, на роскошный плодоносный сад. Как спокойно расстилалось теперь Мертвое море под сводом синего безоблачного неба! В продолжение нескольких часов оно было у нас в виду, и, наконец, как серебристая струя, блеснул в отдаленности Иордан. В сущности наш переход, хотя и показался мне долгим, совершился, как говорят, очень быстро, по отношению к тихому шагу верблюдов, редко достигающих так скоро его берега.

Оставив далеко за собой печальное озеро, - зеркальную могилу когда-то населенных городов, - мы продолжали путь, поднимаясь по узкой долине, как вдруг, совершенно неожиданно, точно город, чудом выросший из земли, восстал перед нами Иерусалим. Тишина была невозмутимая, как в пустыне, потому что, хотя стены города казались нам близкими, мы еще находились от него на расстоянии двух миль.

Не могу передать вам, дорогой отец, те чувства, которыми я была проникнута при виде святого града. Их испытали миллионы людей из среды нашего народа, и как вы сами мне говорили, они знакомы и вам. Все прошлое, озаренное великими событиями, свершившимися на этом месте, необычайные, могучие личности, беседующие здесь с Иеговой, восстали предо мною и, подавляя меня своим величием, принудили припасть к этой земле, освященной исключительной благодатью, на которую спускался Сам Господь и предписывал народу Свои божественные законы!

С вершины горы, на которой мы стояли, я могла различить густое облако дыма вечерней жертвы, подымающееся из алтаря в безграничное пространство небесного свода, и я молила Господа милостиво принять и мою смиренную молитву о вас и о себе.

Когда приблизились к городу, мне показали много достойных поклонения мест, и я увидела воочию все то, о чем имела понятие лишь по книгам пророков. Мне казалось, что я стою гораздо ближе к современникам Исайи и Иеремии, чем к собственному поколению; и первые три дня моего пребывания в Иерусалиме я положительно жила только прошлым, соображаясь с священными книгами и сравнивая видимые мною места с библейскими сказаниями.

Впрочем, дорогой отец, вы, верно, испытали то же самое, следовательно, поймете изведанное мною наслаждение.

Мы въехали в город около шести часов вечера и скоро достигли дома нашего родственника левита Амоса, где я была принята, как родная дочь. Они, верно, думают дружеским обхождением и роскошью приготовленного для меня помещения заставить забыть радости домашнего очага, мною покинутого. Раввин Амос и его семейство просят меня передать вам уверение в их неизменной преданности. Так как он теперь в свою очередь служит в храме, то я его мало до сих пор видела, но он мне кажется человеком добрым и милостивым, нежно любящим свою семью.

Вчера я в первый раз была в храме. Двор его напоминает собой огромный караван-сарай или базарную площадь, покрытую сплошь народом и торговцами, предлагающим покупателям различных животных для жертвоприношения. Тысячи голубей в клетках занимают особую одну сторону двора, по другую, в устроенных с этой целью стойлах, стоят овцы, козлы, тельцы и волы, мычание которых, сливаясь с гулом человеческих голосов и разнородных наречий, превращает храм Иеговы в огромный шумный рынок. Подобное искажение дома Господня казалось мне святотатством и ничем не напоминало торжественного величия, отличавшего служение наших праотцов. Я была рада, когда наконец перешла многолюдный базар, где под предлогом продажи жертвенных животных совершаются всякие торговые сделки, и достигла благополучно женского отделения.

Внутренность храма поразила меня своим великолепием! Я долго стояла, не будучи в силах совладать с охватившим меня восторгом. Я не могла отвлечь взора, устремленного на Святое святых, никогда не чувствовала себя столь близкой к Богу! Облака фимиама проносились над толпой молящихся, и реки крови струились по мраморным ступеням алтаря. Увы! сколько невинных жертв ее ежедневно проливают, утром и вечером за грехи Израиля! Какая страшная, сокровенная тайна лежит в искуплении от греха кровью невинной овцы! Конечно, дорогой отец, эти жертвоприношения должны иметь сокрытое от нас значение.

Возвращаясь домой из храма, я встретила множество народа, направляющегося пешком и на конях к городским воротам. Я слышала на днях, что появился в окрестностях замечательный человек, как даже некоторые утверждают, истинный Пророк Божий, в святость которого уверовали многие. Он находится в пустыне, в пятнадцати милях отсюда, по направлению к Иордану, и проповедует с такой убедительной силой, какую не помнят со времен Илии и Елисея. Множество народа отправляется ежедневно из Иерусалима к нему, чтобы слушать его учение. Он живет в пустыне, питается кореньями и диким медом, пьет одну воду и одет в звериную шкуру. По крайней мере так передает народная молва. Будем и мы надеяться, что, вспомнив об Израиле, Господь посылает нам в лице его истинного Своего пророка; но, увы! те дни, когда они в действительности являлись, давно миновали, и скорей должно полагать, что этот человек не что иное, как увлекающийся фанатик. Тем не менее, 3 влияние его над всеми, побывавшими 1 в пустыне, так велико, что очень многие видят в нем избранного Богом человека, в котором обитает дух истинного пророка.

Прощайте, дорогой отец, будем вечно молиться о будущей славе Израиля.

Адина.


Письмо второе

Дорогой отец!

Равви бен Израиль сообщил мне сейчас о своем намерении отправиться в обратный путь завтра и пришел узнать, нет ли у меня каких-нибудь поручений в Александрию.

Как бы я желала вторично передать самое себя его покровительству и предоставить ему случаи вместо этого пергамента привезти вам обратно ваше дитя, но, оставаясь здесь, я, как и всегда, исполняю вашу волю и потому постараюсь быть веселой и довольной, зная, что всякое мое горе тяжело ложится на ваши седины.

Я здесь счастлива, насколько может быть счастлива дочь в разлуке с домом отца, где протекла ее юность. Добрейший равви Амос своею кротостью и благородною осанкой напоминает мне вас, а дочь его Мария, моя двоюродная сестра, своею нежною привязанностью доказывает мне на каждом шагу, какой любви я лишена, не имея сестер; вообще, это прекраснейшая семья, и мне, видимо, покровительствовал Бог отцов наших, приютивший меня на время добровольной ссылки из родительского дома на берегу Нила в их мирную, благочестивую семью.

Улица, на которой мы живем, проложена по возвышенному месту, и с верхней террасы нашего дома, устроенной по примеру всех восточных домов, на крыше, откуда я по вечерам люблю следить за ходом небесных светил, раскинутых также и над Египтом, открывается восхитительный вид на священный город. Необъятной величины храм, с выступающими одна над другой террасами, с роскошными фонтанами, кажущимися стройными тополями из расплавленного серебра, с его массивными стенами и башнями, виден отсюда со всех сторон, - а золотая арка над входом в Святое-святых, освещенная лучами восходящего солнца, горит, как венец неугасаемой славы.

Вчера утром я встала до зари и взошла наверх, чтобы видеть первое облако дыма от курения фимиама при совершении раннего жертвоприношения. Меня поразила ничем невозмутимая тишина, господствовавшая на вершине горы Мориа. Солнце еще не всходило, но заря уже обливала восток багряным светом, и последняя звезда исчезла в глубине небосклона. Ни один звук не нарушил безмолвия Иерусалима. Ночь и тишина царили одновременно над городом и алтарем Господним, и мне казалось, что при этой глубокой тишине, не нарушаемой человеческим голосом, должны витать по безоблачному небу невидимые сонмы ангелов, небесная охрана благословенного Града.

Яркий свет, подымавшийся с востока на подобие стрел, окрашивал в пурпуровый цвет зеркальную поверхность моря, и серебристые облака, толпой перебегающие через лучи восходящего солнца, казались легкими ладьями, обращающимися, пересекая их, в пылающие корабли. С каждым мгновением мрак прояснялся, и заря все более и более распространяла свой лучезарный свет.

Вдруг раздался, потрясая до основания каменные стены Святого Града, оглушительный звук трубы, вылетавший из внутренней ограды храма. В одно мгновение крыши домов покрылись молящимися. Иерусалим воспрянул от сна, как один человек, и с лицами, обращенными к храму, сотни тысяч людей Израиля стояли в безмолвном ожидании. Раздавшийся второй глас трубы, но на этот раз тихий и гармонический, как голос Иеговы, когда Он говорил с праотцем нашим Моисеем на Хориве, заставил всех преклонить колена, и, словно отдаленный гул морских волн, ударяющихся о песчаный берег, сотни тысяч голосов огласили воздух молитвенным песнопением, звуки которого, достигая до могучих стен храма, повторялись в нем, как эхо, пробудившееся в несокрушимой скале.

Признаюсь, дорогой отец, что, очарованная картиной общей молитвы, о чем мы в Александрии не имеем понятия, я не могла предаться ей, как бы следовало вашей дочери, потому что слишком увлеклась новым для меня зрелищем.

Пение псалмов еще продолжалось, как из внутренних стен алтаря показалось густое облако черного дыма, которое, постепенно распространяясь по воздуху, раскинулось над вершиной горы широким покрывалом; стремящиеся в высоту, чистые, светлые облака фимиама просвечивали, сливаясь с ним, как серебристые берега отдаленной земли, и, подымаясь все выше и выше, испарялись наконец в безграничном пространстве заоблачного мира!

Как дивно хороша наша вера! Какая глубокая тайна вмещается в ежедневных жертвах, приносимых с искони веков за грехи наши и прародителей наших! Как часто я задумываюсь над этим вопросом, стараясь постичь, каким образом кровь овцы или козла может искупить их? Что за сокровенная связь между нами и этими безвинными животными? Как может какой-нибудь телец стать искупителем человека перед Богом?

Чем более я размышляю над этим предметом, тем менее его постигаю. Я пыталась говорить с равви Амосом, но он только улыбнулся и посоветовал мне вперед не вдаваться в разрешение вопросов, недоступных моему разуму, а усерднее заниматься работой, особенно в настоящее время, когда мы так спешим вместе с Марией окончить к Новому году шитое золотом одеяние для священника.

Вечернее жертвоприношение показалось мне еще торжественнее. В назначенный час, когда солнце заходит за гору Гибея, раздается вновь с одной из западных башен Сиона громкий глас трубы. Звук ее достигает до самых отдаленных кварталов города и слышен даже за стенами его. Мгновенно всякая работа прекращается; каждый человек откладывает в сторону орудие своего ремесла и обращается лицом к храму. Глубокое безмолвие воцаряется повсюду; но скоро оно было прервано новым призывом к молитве сотни трубачей, раздающимся из алтаря. Черный дым от пылающей жертвы, а за ним облако чистого фимиама вновь поднимается к небу с торжественным величием и, тихо опускаясь, окутывает вершины гор легкою прозрачною занавесью. За этим облаком, несущим к подножию Иеговы моление целого народа, следят теперь тысячи глаз и безмолвно ожидают, чтобы угас последний луч закатывающегося солнца. Тогда, среди мрака воцарившейся ночи, неожиданно появляется яркое пламя от зажженного на жертвеннике светильника и, подобно маяку, рассыпает огненные лучи свои по окрестным возвышенностям, отражаясь золотистыми переливами на холмах и башнях, венчающих вершину горы Мориа.

Но, к великому моему огорчению, дорогой отец, в тот вечер случилось одно обстоятельство, сильно омрачившее описанное вам мною священнодействие. Немедленно после трубного гласа, когда тысячи взоров вместе с облаком фимиама поднимались к Престолу Иеговы, раздались из смежного с градом Давида замка неистовые звуки медных инструментов, напоминающие яростный рев диких зверей, и в это самое время небо заволокло дымом, исходящим с высоты укрепленного холма Давида. Мне сказали, что это римляне совершают жертвоприношение одному из своих языческих богов. О, когда же наконец священный Град будет освобожден от владычества иноземцев? Увы! "Наследие наше перешло к чужим: домы наши - к иноплеменникам"1. Правду сказал пророк Иеремия: "Не верили цари земли и все живущие во вселенной, чтобы враг и неприятель вошел во врата Иерусалима!" Как справедливы оказываются теперь пророчества, выраженные в его Плаче: "Отверг Господь жертвенник Свой, отвратил сердце Свое от святилища Своего, предал в руки врагов стены чертогов его, - в доме Господнем они шумели, как в праздничный день!" И сама я плачу, дорогой отец, глядя на то, что меня окружает, и даже теперь горькие слезы льются из глаз моих на пергамент, на котором я вам пишу! Зачем это так? Почему всемогущий Иегова допускает владычество иноземцев в стенах Своего Града? Зачем дозволяет дыму их богомерзких приношений сливаться с дымом жертв, приносимых священниками Истинного Бога? Цари наши не что иное, как слуги язычников, законы наши заменены другими, пророки безмолвствуют, Господь отвернулся от народа Своего, и дым ежедневных приношений стоит над храмом, как грозовая туча, олицетворяющая гнев Его! Уже прошло четыреста лет со дня появления последнего пророка Малахии. С того времени, как утверждает равви Амос, Господь прекратил всякое проявление Своего милосердия над Израильским народом и ни разу ничем не доказал, что услышал чье-либо моление или не отверг приносимую Ему жертву.

Я спросила мудрого равви: всегда ли это будет так? Он мне сказал в ответ, что когда придет Тот, на Которого уповают от начала мира, последует возрождение всему; тогда торжествующий Иерусалим, подобно солнцу, озарит вселенную светом бесконечной славы, и все народы придут поклониться его храму.

- Беззаконие Израиля покрыло нас духовным мраком и непроходимою тьмой, - продолжал он, - но наступит светлый день искупления, и тогда ликующий Сион станет предметом радости для всей земли.

Разговор мой с равви Амосом, возникший по поводу владычества римлян, приносящих свои языческие жертвоприношения рядом с нашим алтарем, принудил меня заглянуть в книгу пророка Малахии, и я в ней нашла, что, предварительно намекая на постигшее нас унижение и упрекая священников за то, что "они послужили соблазном в законе, и тем сделались презренными и униженными пред всем народом", он говорит: "Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною, и внезапно придет в храм Свой Господь... и сядет переплавлять и очищать серебро, и очистит сынов Левия и переплавит их, как золото и как серебро, чтобы приносили жертву Господу в правде".

Пока я читала равви Амосу вышеизложенные пророчества, в комнату вошел бен Израиль, чтобы проститься с нами перед отъездом в обратный путь. Раввии Амос в этот день казался мне уже с утра задумчивым и печальным; я даже испугалась, не огорчила ли я его неуместною пытливостью, и готова была извиниться перед ним в случае, если бы он был мною недоволен, как вдруг, к удивлению моему, заметила слезу, катившуюся по скорбному лицу его. Это открытие меня до глубины души огорчило, но он с свойственною ему кротостью тихо сказал мне:

- Вы ни в чем не виноваты, дитя мое, оставайтесь всегда такою, какая вы есть, и старайтесь усмирить возмущающие вас сомнения. Ныне все оправдывается, о чем писал пророк Малахия.

- Бен Израиль, - сказал равви Амос, обращаясь к александрийскому равви, - священники наши действительно нравственно упали, и, по сему вероятию, слова пророка относятся к текущим дням. Исключая вопрос о внешности, за которую они твердо стоят, боюсь, что научными познаниями исторического развития собственной религии и искренностью веры в единого Бога они недалеко ушли от служителей алтарей римских языческих богов. Я страшусь, что Господь не благосклоннее принимает наши жертвы, чем их; сегодня, когда я служил в храме с другими священниками, мне пришли на память следующие слова пророка Исайи: "К чему Мне множество жертв ваших? - говорит Господь. - Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота, и крови тельцов и агнцев не хочу. Не носите больше даров тщетных; курение отвратительно для Меня, Мне тяжело нести их. И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои, и когда вы умножаете моление ваше, Я не слышу; ваши руки полны крови. Омойтесь, очиститесь... перестаньте делать зло". Эти ужасающие слова пророка, - продолжал равви Амос, - не выходили у меня из памяти все время, что я находился в храме, и наводили на смущенную мою душу непомерную грусть. Некоторые из молодых священников, получавшие от меня уже не раз замечания по поводу небрежного исполнения своих обязанностей, заметив угнетающую меня тоску, спросили, не случилось ли чего со мной? Я им повторил в ответ многознаменательные слова пророка; они побледнели и молча разошлись.

- Я сам нахожу, - промолвил бен Израиль, - что с того времени, как я еще юношей бывал в Иерусалиме, образ поклонения Иегове изменился во многом, и в духовном смысле утратил значительно свою силу. Тем не менее, великолепие священнодействия поражает своею торжественностью!

- Да, - ответил равви Амос с грустною улыбкой, - утратив именно духовный смысл богослужения, мы всецело придерживаемся одной наружной формы. Ослепительная роскошь, присущая теперь нашему служению, заимствована во многом от римлян, и все наше вероисповедание в настоящее время не что иное, как богатый памятник, воздвигнутый над истлевшими остатками драгоценных преданий прошедших веков!

Пока я писала эти последние строки, взошла ко мне Мария и привела с собою, чтобы меня с ним познакомить, родственника своего Иоанна, племянника одного из честнейших граждан Иерусалима, убитого римлянами во время последнего возмущения. Между ним и Марией существует самая нежная привязанность, не порождающая в них страстной любви, но настолько сильная, чтобы связать их непорочные сердца самою искреннею, преданною дружбой. В настоящую минуту они оба под впечатлением разнородных ощущений, вынесенных им из пустыни, куда он ездил, чтобы видеть вновь появившегося Пророка, о котором я вам уже говорила в конце предыдущего письма. Неумолкаемая молва о нем распространяется по всей стране все более и более, и народ тысячами идет в пустыню, с целью послушать великие истины, истекающие из красноречивых уст его. Молодой человек передал нам так много любопытного, что возбудил и в нас желание стать в число его слушателей.

В будущем письме, дорогой отец, сообщу вам все, что узнаю нового, и прошу вас быть уверенным, что какие бы сомнения или убеждения ни возникли в душе моей под влиянием того, что меня здесь окружает, я никогда не перестану всем сердцем любить Бога отца нашего Авраама и пребывать до конца моей жизни вашею покорною дочерью.

Адина



следующая страница >>