birmaga.ru
добавить свой файл

1
Следствия начала 1760-х годов

Следственные комиссии как способ борьбы с должностной преступностью с помощью чрезвычайных органов Екатерина II стала использовать с первых лет своего царствования. В начале 1760-х гг. о состоянии управления страной она советовалась с князем Я.П. Шаховским. Он рассказал ей о сенатской ревизии графа А.А. Матвеева, проведенной по поручению Петра I, и по повелению императрицы в мае 1763 г. обревизовал Ярославскую, Ростовскую и Переяславскую воеводской канцелярий1. В 1763 – 1766 гг. были проведены следствия о злоупотреблениях основателя и правителя Сербии генерал-поручика Хорвата, смоленского губернатора Аршевского, администрации Белгородской губернии, колужского воеводы Мясоедова, белевского воеводы Дробышева и многие другие2.

Обращение к опыту Петра I в борьбе с должностной преступностью и необходимость придания этой деятельности более регулярного характера осознавалась не только императрицей и ее ближайшим окружением, но и многими просвещенными людьми этого времени. На заседании Большого собрания Уложенной комиссии 1767 г. депутат от старшин и казаков Кузнецкой и Колыванской линий атаман Ф. Анцыферов выступил с целым проектом реорганизации борьбы с преступлениями чиновников посредством создания органов административной юстиции. Депутат напомнил о указе Петра I от 4 апреля 1722 г., по которому предполагалось проводить ежегодные сенатские ревизии губернского управления, «чтобы во всех делах была правда». Отдаленность Сибири, по мнению депутата, препятствует такому методу борьбы с должностной преступностью, почему он предложил учредить во всех присутственных местах сибирских губерний инспекторов, которые бы объезжали свои округа, разбирали жалобы на чиновников, проверяли их отчетность перед вышестоящими инстанциями и в случае злоупотреблений снимали их с должности. Анцыферов считал, что наказание «вычетом из жалования», «арестом на время, а меньше того... выговором при собрании» недостаточно, необходимо проворовавшихся чиновников «лишать команды и врученного места». Аргументировал депутат свое предложение ссылкой на наказ Екатерины II, в котором говорилось: «Мало в свете человеком делается, чтобы не для человека же было, и большею частью все вещи через него делаются»3.


Одним из самых крупных следствий начала царствования Екатерины II стало дело о злоупотреблениях П.Н. Крылова, криатуры генерал-прокурора А.И. Глебова, в Иркутской губернии. Воспользовавшись указом от 19 сентября 1755 г. о запрещении купцам иметь винокуренные заводы и поставлять вино в казну, он заключил с Сибирским приказом контракт о поставке вина в Иркутскую провинцию. Администрация и купцы Иркутска остались недовольны этим контрактом.

Глебов, занимавший должность обер-прокурора Сената, обвинил иркутский магистрат в злоупотреблениях (неотдаче его поверенному казенных заводов, кормчемстве и т.д.) и добился в 1758 г. указа от Сената о направлении в Иркутск следователя Крылова. Последний, прибыв в Иркутск с командой солдат, арестовал 74 купца (в т.ч. председателя и членов магистрата), опечатал их имущество, здание магистрата и стал арестами и пытками вымогать с них деньги. В результате следствия Крылов «вымучил» у 120 иркутян «добровольных приношений» на сумму 155295 руб. Сверх того, следователь получил от иркутского купечества «повинную», с помощью которой его покровитель Глебов в 1760 г. добился от Сената одобрения результатов расследования.

Иркутский вице-губернатор Вульф попытался вмешаться в ход следствия, но Крылов арестовал и его. Вульф донес губернатору Ф.И. Соймонову о творимых беззакониях. По указу Соймонова в ноябре 1760 г. Крылов был арестован, после чего иркутские купцы направили в Сенат челобитные о его злоупотреблениях. В Иркутск был послан новый следователь полковник А. Квашин-Самарин, которому поручалось дело уже о самом Крылове. Но после вступления на престол в 1761 г. Петра III и назначения Глебова генерал-прокурором Сената следствие Квашина-Самарина было фактически прекращено. Только 4 декабря 1762 г., по указу Екатерины II, следствие было возобновлено. В начале 1764 г. императрица выступила по этому делу перед Сенатом и сказала, что находит «ясно выведенную вину Крылова» и «по крайней мере» подозрение на Глебова. По приговору сенаторов Крылов был наказан кнутом и отправлен на каторгу, а Глебов лишен чина генерал-прокурора4.

В 1763 г. Екатерина II заявила о необходимости переписи «иноверцев» в Сибири и переоблажении их ясаком. Для проведения этих мероприятий, а также расследования о злоупотреблениях местных властей в Сибирь была направлена сенатская комиссия А. Щербачева. Ему были даны чрезвычано широкие полномочия: он мог по своему усмотрению изменять размер ясака, ему был подотчетен Сибирский приказ, он мог входить с ходатайствами в Сенат, самостоятельно разбирать жалобы аборигенов и карать виновных ссылкой в Анадырский острог или Камчатку, а обер-офицеров, отрешив от должности, представлять со своим мнением в Сенат5.
Следственные комиссии 1770-х годов
Дело А.А. Ирмана. В 1777 – 1778 гг. возник острый конфликт между управляющим Кабинетом е.и.в. А.В. Олсуфьевым и горным начальником Колывано-Воскресенских заводов А.А. Ирманом. Управлявший с 1769 г. Колывано-Воскресенскими заводами, Ирман добивался высоких показателей выплавки серебра усилением эксплуатации мастеровых и работных людей, приписных крестьян и хищническим использовании природных ресурсов Алтая. В результате, Змеиногородский рудник оказался под угрозой затопления, добыча руды сократилась и в 1779 г. выплавка серебра опустилась до уровня 1769 г. – 809 пудов. В 1777 г. Кабинет направил на заводы с ревизией горного специалиста И.М. Ренованца, давшего отрицательный отзыв о деятельности Ирмана. На основе этого отзыва горному начальнику был сделан выговор в указе Кабинета6. В 1779 г. в Томском уезде начались волнения крестьян приписанных к Колывано-Воскресенским заводам7.

11 июля 1778 г. Олсуфьев послал в Канцелярию Колывано-Воскресенских горных заводов указ, в котором обвинил Ирмана в злоупотреблениях и потребовал его отставки8. Олсуфьев писал, что еще до определения на должность горного начальника Ирман требовал «под предлогом вящщей в службе пользы и дальнаго мест разстояния... дозволения ему некоторых власть его тамошнюю увеличивающих преимуществ». Но Екатерина II отказала ему, заявив, что «отнюдь не намерена иметь в Сибире цариков или князков самовластных».


Однако реальные действия Ирмана на заводах показали, что он не отказался от своего «ненасытнаго властолюбия». По своему усмотрению он миловал осужденных к смертной казни, а других путем оговоров и пыток заставлял признаться в «насильствованнии женок». Стремясь к расширению власти над заводскими людьми, горный начальник вступил в конфликт с алтайскими горными штаб-офицерами и Кабинетом. Ирман превратил Канцелярию горного начальства из коллегиального органа в свою «домовую контору», держа «присудствующих... не сотоварищами себе, но за простых послухов своих». Добиваясь независимости от Кабинета, Ирман стал посылать доношения в Сенат и лично Екатерине II, «утруждая пакетами о делах заводских Высочайшую особу».

Когда член присутствия Канцелярии горного начальства бергмейстер Княгинкин не согласился с решением горного командира по частной жалобе И. Лембе на берггешворена В. Чулкова (последний был разжалован в гиттенфервалтеры) Ирман самовластно не только осудил его «к лишению чести, чинов и патентов», но и выслал в С.-Петербург. Княгинкин, «несчастная самовластия необузданнаго жертва», «от несносной печали» по дороге в столицу умер. Другого члена присутствия бергмейстера Делиль де ла Кроиера, назначенного Кабинетом, Ирман выслал в Змеиногородский рудник «под таковым ничтожным предлогом, якобы он недовольно рано приходил в Канцелярию».

О самовластии Ирмана управляющий Кабинетом Олсуфьев доложил Екатерине II. Императрица «с крайним неудовольствием уведомилася о сем, а потому и повелеть изволила зделать ему, господину генерал-поручику и кавалеру, строгой за то выговор с тем, чтоб впредь от подобных ему поступков воздержался всемерно». Далее Олсуфьев дополнил: «Что касается до всеподданнейшаго ея и.в. от него, господина генерал-поручика, прошения о его увольнении, то как нет в том затруднения никакого ея величество снисходя на оное повелевает ему дождаться прибытия на заводы определяемого ему на смену преемника».

Дело В.В. Нарышкина. Почти одновременно с делом Ирмана возникло следствие о командире Нерчинских горных заводов В.В. Нарышкине9. Началось оно совершенно независимо от столичных властей. На Нерчинские заводы Нарышкин был назначен по именному указу от 5 мая 1775 г. Прибыв в горное ведомство и осмотрев заводы, он писал в Сенат и Берг-коллегию, что заводы находятся «не в самом благонадежном состоянии», объяснив это «беспорядками и похищением» казны, происходившими при его предшественнике генерал-майоре В.И. Суворове. Но не только состояние сереброплавильных заводов и рудников волновало нового горного командира. Очень скоро у Нарышкина сформировался обширный план реформ необходимых для процветания Забайкалья, включавший развитие промышленности и коммерции, укрепление отношений подданства коренных народов Забайкалья посредством их крещения и создания на их основе четырех гусарских полков и, наконец, преобразование русско-китайских отношений.


Обладавший почти неограниченной властью в Забайкалье, Нарышкин энергично взялся за исполнение этого обширного плана. Покинув 19 мая 1776 г. порученные ему заводы, он отправился в Иркутск. Первым на его пути был Нерчинск. Вступив в город, Нарышкин захватил в нем всю гражданскую и военную власть, приписал торгующих в городе русских и сибирских купцов к нерчинской посадской общине, крестил «добровольно тунгуского ламу и более двадцати человек того роду начальников» и т.д. Кроме того, он стал брать большие денежные суммы под векселя Нерчинских заводов – 16476 руб. из Нерчинского комиссарства, 32944 руб. у поверенных питейных сборов, 16080 руб. у ехавших в Нерчинск для торговли купцов.

Из Нерчинска Нарышкин выехал с большой свитой из армейских офицеров и рядовых, чиновников, крещенных «иноземцев». В обозе за горным командиром следовало шесть медных пушек. Следующая после Нерчинска остановка была у него в селении влиятельного тунгуского князца Гантимурова. Сразу по прибытии, Нарышкин потребовал от местного священника надеть ризы, взять образа и крест и «служить молебен и вечерню при колоколенном звоне и при беспрестаной пушечной пальбе». По окончании этого пышного богослужения он прибыл в дом князя Гантимурова и «старался приводить тунгусов ко святому крещению, из коих и окрестил 40 человек».

В селение к Гантимурову прибыли из братской степи «хоринских братских родов главный начальник тайша Данба Иринцеев со старшинами», за которыми горный командир посылал специально офицера. Собрав правителей тунгусов и бурят, Нарышкин вновь обратился к ним с призывом к принятию православия, а также высказал совершенно новое предложение – составить «из их родов четыре гусарские полка, сказывая, что имеет он о том имянное ея величества повеление и бригадира Немцова согласие». Но правители народов Забайкалья не поверили русскому чиновнику и попросили показать им именной указ. Нарышкин не растерялся и «приказал находящемуся при нем ис заводов барабанщику бить сбор». На этот «для иноверцев редко слыханой позыв» к Нарышкину собрались «толпы» тунгусов и бурят, в которые он бросал деньги и товары, «а потом трактовал всех по обыкновению того народа вином и чаем». Бурятскому тайше горный командир самовольно пожаловал чин берггешворена, одному зайсану – шихмейстера, трем – унтер-шихмейстера.


От князца Гантимурова в сопровождении огромной свиты Нарышкин отправился в Читинский острог. По дороге он продолжал уговаривать сопровождавших его тайшу и «иноземцев» принять крещение и вступить в гусары, обещая наградить их за это чинами и деньгами, испросить у Екатерины II для тайши «кавалерию и триста душ крестьян в вечное владение» и, наконец, заявив, что он формирует Красный Драгунский полк, в котором он будет полковником, а тайша – подполковником, сразу объявив последнему этот чин. В течении всего пути продолжались праздники, раздача денег и товаров «иноземцам». Однако тайша постоянно просился в «свое кочевье... для совета с оставшимися в улусах старшинами». В конце концов, Нарышкин не выдержал и насильно записал тайшу и 120 бурят в гусары, выдав им по 5 руб. и лошадей за 10 – 30 руб.

В последнем пограничном селении, Читинском остроге, Нарышкина встретили очень пышно, «кочующие близь острога» буряты прибыли «с двумя знаменами». Горный командир перестал чувствовать всякую меру своих полномочий и начал жаловать солдат, в т.ч. «самоподлейших безграмотных» и «польских конфедератов», в офицеры, а других офицеров и солдат «в гневе своем сек батожьем, заставлял... знамена себе приклонять». Получив известие о кончине великой княжны Натальи Алексеевны, Нарышкин устроил в Читинском остроге панихиду и литургию, на которой раздал бурятам по рублю. На третий день после смерти высочайшей особы он приказал «попу петь заутреню, литургию пасхи и молебен со звоном», после которых для «стекавшихся народов братских, тунгуских и руских» начались «увеселения» с «каждодневной» раздачей денег и пальбой из пушек. В этих условиях тайша наконец-то получил от Нарышкина согласие на отъезд на Ону-реку для сбора новых «гусар».

В это время чрезвычайно сложное положение сложилось на Нерчинских заводах. Опьяненный властью, Нарышкин начал реформу горнозаводского производства. Он приказал «заводских крестьян на будущие времена от зарабатывания подушных денег материалами освободить, а все дела заводов работы наемщиками исправлять». Денег на оплату труда «наемщиков» при этом не было. Следует отметить, что и каторжане, работавшие на заводах, были совершенно развращены нарышкинскими праздниками.


В этих условиях заводской комиссар Тархов, еще ранее самовольно пожалованный горным командиром в берггешворены, отказался выполнять приказы Нарышкина. Последний поспешил заменить его секунд-майором Барботом Деморнии, пожаловав его чином полковника и дав определение как управлять заводами. А когда опытный и умный инженер Деморнии отказался от этого чина, Нарышкин «угрожал ему оковами и ссылкою в каторжную работу в рудник». Но и после этого Деморнии не согласился принять чина и должности. Тогда Нарышкин сам занялся осмотром заводов, нашел многие упущения, разжаловал одного берггешворена «в гусары без суда» и публично высек батогами, а шихтмейстера Бармина – в рудокопщики. Устрашенный Бармин, видимо, пообещел Нарышкину лояльность и был пожалован им в берггешворены.

Из Читинского острога Нарышкин отправился в кочевья тайши Иринцеева на реку Ону. Встреча была очень представительной: восемь бурятских родов выехали со своими знаменами, «производилась пушечная пальба двоекратно, горел фейерверк с пускаными ракетами и продолжалась иллюминация», состоялся роскошный пир. Но буряты вновь попросили Нарышкина показать именной указ о создании четырех гусарских полков, а когда не смогли добиться подтверждения словесных заверений горного командира – разбежались.

Увидев «все намерения свои рушившимися», В.В. Нарышкин пошел на крайние средства: стал «разбрасывать» по степи «публикации с объявлением» о немедленном возвращении «гусаров» в его команду, угрожая в противном случае «жестокими» наказаниями тайше и «иноземцам»; от Удинской воеводской канцелярии потребовал 51000 руб. для награждения бурят в случае их возвращения. Денег Нарышкин не получил и послал коменданту Удинска ордер об аресте «той канцелярии судей, прокурора и секретаря». Когда комендант отказался выполнять приказ, Нарышкин послал в Удинск двух своих офицеров, а затем приехал сам. Прибыв в город ночью, горный командир «старался... усильным образом войти в канцелярию для того, чтобы правление оной принять на себя», но получил отпор. Несмотря на этот провал, Нарышкин продолжал заниматься своевольствами: требовал провести в Удинске «молебствие о здравии ея величества», дать ему солдат для поимки бурят, разрешении публично произнести речь к народу и одарить его деньгами и т.д.


Но удинские комендант и воевода его слушать не стали, а сообщили о всех поступках Нарышкина иркутскому губернатору Ф.Г. Немцову. В своем рапорте они писали, что боятся как самого Нарышкина и его свиты из офицеров и солдат, так и бунта «иноземцев». Доношения на Нарышкина губернатору поступили и от секунд-майора Барбонт Демарнии, берггешворена Баннера, бурятского тайши и др. В этой ситуации губернатор послал в Забайкалье указ о умиротворении бурят, дискредетировавший все прежние действия Нарышкина. Последний вынужден был отправиться в Иркутск для переговоров.

Прибыв в Иркутск 21 июля 1776 г., Нарышкин пошел «прямо в дом бригадира Немцова, где он, отдавая свою саблю, просил об арестовании его». Губернатор не стал отбирать у него шпагу, а распорядился поселиться в специально приготовленном доме, где уже жил штат осведомителей («под политическим присмотром»). Нарышкин воспринял эти действия как поддержку своих планов и написал Немцову ряд проектов преобразования Забайкалья: о покупке в казну заводов купцов Сибирякова и Савельева за 500 тыс. и 60 тыс. руб. соответственно; передаче в казну серебросодержащих рудников по р. Лене; передаче ему винных откупов в Тобольской и Иркутской губерниях; передаче ему монополии на торговлю с Китаем с обещанием вносить «ежегодно в казну по миллиону рублеи». Нарышкин просил отдать ему для следствия товарищей иркутского губернатора полковника Юния и коллежского советника Озерова, прокурора Иванова, секретаря Докучаева и купцов Сибиряковых и Савельева. Не получив ответов, Нарышкин написал бригадиру Немцову и епископа Михаила письма, назвав их «изменниками государства».

Наконец, Ф.Г. Немцов разобрался в ситуации и отправил Нарышкина в Петербург «под присмотром» майора Воинова. По дороге в Тобольск у Нарышкина с Воиновым постоянно происходили конфликты. Арестованный жаловался на офицера, что тот поступает «с ним не по человечески». Офицер фиксировал в своем журнале, что Нарышкин сначала «неоднократоно бранил его», затем грозился «зарезать» и, наконец, уже в Тобольске, прислал ему «при письме половину розадранаго платка», вызывая «на поединок на пистолетах или шпагах». В дороге Нарышкин писал письма сибирскому губернатору Д.И. Чичерину, генерал-прокурору Сената А.Н. Самойлову, князю Г.А. Потемкину и самой Екатерине II с изложением своих проектов и жалобами «на обиды» от Немцова. В Тобольске к Нарышкину был приставлен новый провожатый – секунд-майор Смирнов, который и доставил его в Петербург.


Между тем, Ф.Г. Немцов доносил из Иркутска, что ситуацию в Забайкалье удалось умиротворить – он предотвратил бунт бурят, назначил временно горным командиром на Нерчинские заводы секунд-майора Барбонт Демарнии и опасается только того, чтобы действия Нарышкина «с китайской стороны... по сварливости (их – М.А.)... не вошли в какую претензию».

Ситуация для правителей России была предельно очевидна. 29 ноября 1776 г. генерал-прокурор А.Н. Самойлов объявил в Сенате словесный указ Екатерины II об организации секретного следствия и суда о преступлениях Нарышкина. 1 декабря 1776 г. была организована комиссия, в которую вошли коллежский советник И. Шлаттер (Берг-коллегия), асессор С. Меженинов (Вотчинная контора) и сенатский секретарь А. Еремеев. Уже 30 января 1777 г. комиссия представила в Сенат результаты расследования. Следователи объяснили действия Нарышкина не преступным посягательством на власть, как это квалифицировали Немцов и удинские судьи, а «сумазбродством и сущим сумашествием» и предложили Сенату осудить Нарышкина.

Дело Ф.Г. Немцова. Ф.Г. Немцов был определен «в Иркуцкую губернию … с властью губернаторскою, покуда настоящей губернатор определен будет» именным указом от 21 июля 1774 г. Фактически Ф.Г. Немцов прибыл в Иркутск и «вступил» в управление губернией только 28 марта 1776 г. Недолгое пребывание Ф.Г. Немцова на должности иркутского губернатора вызвало повсеместное недовольство. Впервые обвинения против него выдвинул губернский прокурор Е. Бурцев, направив генерал-прокурору Сената князю А.А. Вяземскому обширную записку «Описание обстоятельств Иркутской губернии». В ней Ф.Г. Немцов, прежде всего, был обвинен в узурпации власти: дела губернии он решал не через коллегиальный орган – губернскую канцелярию, включавший двух «товарищей» и прокурора, а у себя на дому.

По собственному усмотрению Немцов проводил назначения воевод и комиссаров, определяя на должности обвиненных во взятках и зависевших от него и оставляя «под щетом» и без средств к существованию тех, которые стремились следовать закону и на этой основе вступили в конфликт с ним. Губернатор поощрял поборы с горожан, крестьян и «иноверцев», сам был замешан в них. Так, он часто ездил отдохнуть и на охоту в Кудинское комиссарство. Для его развлечений крестьяне по приказу комиссара М. Ленякова развели сад и выкопан большой пруд, в который запустили стерлядь, привезенную за сотни верст из Киренска.


По сведениям прокурора, Немцов отдавал купцам на откуп торговлю вином и другими товарами за большие взятки, сам занимался хищениями больших сумм из казны (например, «курьерской» суммы – более 3 тыс. руб.). «Правящий должность губернатора» окружил себя ссыльными уголовниками. Один из них Н. Афросимов, карточный шулер, обыгрывал в течение года на десятки тысяч рублей купцов в карты, а потом был убит при невыясненных обстоятельств, денег же при нем не нашли. Воеводы и комиссары, ставленники Немцова, грабили подведомственное население.

Крайне неудачны, по мнению прокурора, были и распоряжения Немцова по управлению губернией. Во-первых, он обвинил его в разрыве торговых отношений с Китаем, из-за чего произошел большой ущерб для казны и разорение для простолюдинов, связанных с китайской торговлей. Во-вторых, Немцов пытался реформировать сельское управление: повелел строить в крупных слободах дворы для воевод и комиссаров, дома для больниц, хлебных магазинов, завести экономические поля в течение очень краткого промежутка времени, из-за чего многие крестьяне разорились.

Пытаясь скрыть свое казнокрадство и взяточничество, а также просчеты в управлении Немцов пытался запугать чиновников и офицеров. Повседневностью была грубая брань, телесные наказания. «Правящий должность губернатора» наказывал «телесно» даже штаб-офицеров: коллежского советника Озерова, майора Глазунова и коллежского секретаря Смирнова «бил». Самого губернского прокурора Е. Бурцева он, «поставя пред фронт, едва холодом не уморил»; пытался оштрафовать его, лишив части жалования. Делал это он, чтобы другие с «трепетом исполнялось собственное его желание». Для предотвращения доношений в высшие органы власти о беспорядках в губернии Немцов занимался перлюстрацией даже частной корреспонденции, назначив почтмейстером своего доверенного.

По указу Сената от 26 сентября 1778 г. Ф.Г. Немцов был отставлен от должности. Прибывший на смену ему Ф.Н. Кличка сразу же сообщил Екатерине II: «О господине ж Немцове, как от всех здесь ныне слышно да и видно, что не правитель, но по всем делам и многим в губернии жителям гонитель и раззоритель был». В течение года новый губернатор переслал в Сенат несколько десятков доношений жителей Иркутской губернии о злоупотреблениях Ф.Г. Немцова и его окружения.


По именному указу в 1778 г. следствие о злоупотреблениях Ф.Г. Немцова велось в 1 департаменте Сената. В 1781 г. оно было закончено. Сенаторы И.Г. Резанов, П.В. Завадской и князь А.М. Голицын высказались за то, чтобы преступления Ф.Г. Немцова были наказаны лишением чинов и дворянства, «кнутом с вырезанием нозрей» и ссылкой «вечно в каторжную работу». Однако сенатор Н.Б. Самойлов посчитал, что от действий Немцова «никакого вреда не вышло». На общем собрании всех департаментов Сената большинство присутствующих поддержали мнение о необходимости строгого наказания преступлений Ф.Г. Немцова. Против голосовали Н.Б. Самойлов, Н.И. Неплюев, граф А.Р. Воронцов и Н.И. Чичерин. Генерал-прокурор Сената князь А.А. Вяземский поддержал мнение о необходимости строгого наказания для Ф.Г. Немцова и передал его дело на окончательное решение Екатерине II10.

Э.Г. Лаксман и Е.К. Бекельман. Просветительская деятельность Клички в Иркутской губернии в 1779 – 1782 гг. вовсе не оказалась панацеей от должностной преступности, о чем, в частности, свидетельствует конфликт между новым командиром Нерчинских заводов генерал-майором Е.К. Бекельманом и его помощником, известным ученым Э.Г. Лаксманом. Бекельмана ученый называл «гнусным генералом... самодуром, который возвеличился лакейскими услугами, без подвигов за счет других героев». В письме Г.Ф. Миллеру Лаксман жаловался: «Генерал Бекельман сделал своими друзьями некоторых из сосланных сюда воров государства... и некоторых других гнусных молодчиков. А офицеры вынуждены унижаться, так как их счастье всецело зависит от одного в высшей степени глупого и мерзкого человека. Никто здесь ничего не делает, так как начальник не делает здесь ничего. За все время он только четыре раза был в канцелярии, кассу никогда не проверял, хотя велит каждый день записывать в журнал, что он сидел с 9 часов и подписывает под рапортами в Сенат, что ревизовал кассу. Когда об этом напомнил, он был вне себя от гнева».

Лаксман обладал знакомствами при дворе, выполнял поручения Екатерины II (собирал красивые цветы и кустарники для дворца), что, видимо, испугало генерала. Бекельман ложно обвинил Лаксмана в «непорядочных и дерзких его поступках» и, пользуясь знакомствами при дворе и в высших органах власти, добился решения Сената об отрешении ученого от должности11.


Дело Д.И. Чичерина. Почти одновременно с расследованием преступлений Нарышкина и Немцова до Екатерины II дошли слухи о том, что злоупотребления властью происходят и в Тобольской губернии. 21 августа 1778 г. она поручила обер-штер-кригс-комиссару Г.М. Осипову «разведать без оглашения, образом непреметным, но с крайнейшею точностию» провести следствие о злоупотреблениях Д.И. Чичерина и его окружении «под предлогом учрежденной для изследования о заготовленом излишнем провианте и фураже и о прочем к тому принадлежащем комиссии»12. Вместе с Осиповым в Сибирь был послан "заседателем" следственной комиссии коллежский асессор М.М. Путковский, известный Екатерине II по службе в гвардии и по работе в частной комиссии о почтах и гостиницах, входившей в Уложенную комиссию 1767 года13. Канцелярские служители Осипов и Путковский получили от Сибирской губернской канцелярии.

Чичерина Осипов застал уже ослабевшим стариком, неспособным управлять губернией и не присудствующим даже в губернской канцелярии (текущие дела он подписывал у себя на дому). Сам губернатор прямо говорил, что собирается просить об отставке. Но слухи о предшествующих злоупотреблениях Чичерина подтвердились, о чем Осипов в апреле 1779 г. сообщил особой запиской императрице. По его сведениям, губернатор вел наиболее важные дела не через губернскую канцелярию, а через секретную экспедицию (он ее называет «своею комиссиею»), почему дела решались не коллегиально с губернаторскими товарищами и под надзором прокурора, а единолично Чичериным. Осипов писал, что Чичерин добивался того, «дабы всякий считал, что от одной ево руки блаженство каждаго зависит, а губернская канцелярия ничего не значит, что и достигнуть удалось ему». Самолюбивый и тщеславный губернатор дошел даже до того, что «некоторым наказанным колодникам из бывших в военной службе возвращал он шпаги и в знак прощения их преступления сам собою прикрывал знаменами публично». В частности, Чичерин из ссыльных польских конфедератов набрал «гусар человек тритцать... единственно для удовлетворения тщеславия и пышности губернаторской».


Из-за тщеславия и страсти к роскошной жизни Чичерин потерял контроль за чиновниками, которые воспризводили его поведение в подведомственных им местностях. Серьезные злоупотребления выявил Осипов при обследовании новых селений по Московско-Сибирскому тракту, заселявшихся в 1760 – 1770-х гг. высланными из Европейской России «в зачет рекрутов». Недостаток женщин среди ссыльных приводил к тому, что комиссары и волостные управители продавали новых поселянок ссыльным крестьянам. Большие злоупотребления совершались и при наделении посельщиков землей, распределении скота, хозяйственного инвентаря. Губернаторский товарищ И. Тавайдаков говорил Осипову, что «на многих комисаров, волостных управителей и на офицеров, определяемых к отводу колодников и посельщиков, бывают жалобы». Сам Чичерин признавал, что редкий назначенный им на должность «обойдется без шалости и на него без жалобы», но наказать их он не может, т.к. «людей к порядочному отправлению должностей он не имеет».

До Осипова так же дошли слухи о том, что пелымский комиссар и красноярский воевода нажились на грабеже ясачных иноверцев, но проверить этих слухов он не смог. Следователь выяснил, что проводивший в Сибирской губернии заготовку провианта для армии полковник Булгаков, определенный к должности Д.И. Чичериным, нажил на этом только «векселей суммою в шесть тысяч рублей» с купцов-поставщиков.

Чичерин отпускал с поселения и разрешал жить в городах и заниматься торговлей и ремеслом ссыльным преступникам. Он завел под Тобольском суконную фабрику, на которой работали более 20 колодников. Некоторых «из таковых преступников» губернатор зачислял в военную службу унтер-офицерами, а сосланных без наказания даже комиссарами. Этим пользовались «любимцы губернаторские», добивавшиеся для колодников льготных условий жизни в Сибири. Купцы выправшивали у Чичерина грамотных колодников для определения к себе в работу: у содержателей питейных сборов Голикова и Савельева два сосланных преступника находились у «корчемных выемок», ссыльные были в услужении у купцов Шавыриных, ссыльный канцелярист Манаков управлял делами заводчика Походяшина14.



1 Готье Ю.В. История областного управления... Т. II. С. 162 – 163.

2 Готье Ю.В. История областного управления... Т. I. С. 253 – 256, 309, 310; Т. II. 188 – 189; Звягинцев А.Г., Орлов Ю.Г. Око государево. Российские прокуроры. XVIII век. М., 1994. С. 98.

3 Сб. РИО. Т. XXXII. Приложение. № 49.

4 Бумаги из дела о генерал-прокуроре А.И. Глебове и сибирском следователе Крылове // Сб. РИО. СПб., 1867. Т. 1; Шашков С.С. Иркутский погром в 1758 – 1760 гг. // Шашков С.С. Собр. соч. СПБ., 1898. Т. II. С. 652 – 666 и др.

5 Булычев И. Путешествие по Восточной Сибири. Ч. 1. С. 260 – 263.

6 Русский биографический словарь. СПб., 1897. С. 137; Гришаев В. Алтайские горные инженеры. Барнаул, 1999. С. 43 – 49.

7 Побережников И.В. Сословно-групповые особенности крестьянских выступлений в Сибири XVIII века // Проблемы истории Сибири: общее и особенное. Новосибирск, 1990. С. 22.

8 РГИА. Ф. 1349. Оп. 36. Д. 158. Л. 48 – 55. Благодарю М.В. Кричевцева за предоставление этого источника.

9 РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Кн. 1583, ч. 1 – 2; Акишин М.О. Деспотизм и просвещение: борьба с должностной преступностью и проведение губернской реформы в Сибири (1776 – 1781 гг.) // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI – XX веков. Материалы четвертой региональной научной конференции. Новосибирск, 1999. С. 162 – 170.

10 РГАДА. Ф. 24. Оп. 1. Д. 56. Л. 1 – 3, 16 – 21, 231, 396 – 401об. и др.; Быконя Г.Ф. Русское неподатное население Восточной Сибири в XVIII – начале XIX вв. (Формирование военно-бюрократического дворянства). Красноярск, 1985. С. 33, 101.

11 Раскин Н.М., Шафрановский И.И. Эрик Густавович Лаксман. Выдающийся путешественник и натуралист XVIII в. Л., 1971. С. 118 – 119.


12 РГАДА. Ф. 24. Оп. 1. Д. 57. Л. 1 – 10об.; Сибирский губернатор Д.И. Чичерин. Рапорт обер-штер-кригс-комиссара Г.М. Осипова (публ. подготовил М.О. Акишин) // Исторический архив. 1996. № 3. С. 193 – 210.

13 ТФ ГАТюмО. Ф. И. – 154. Оп. 10. Д. 1. Л. 58об. – 59.

14 РГАДА. Ф. 24. Оп. 1. Д. 57. Л. 1 – 10об.; Сибирский губернатор Д.И. Чичерин. Рапорт обер-штер-кригс-комиссара Г.М. Осипова (публ. подготовил М.О. Акишин) // Исторический архив. 1996. № 3. С. 193 – 210.