birmaga.ru
добавить свой файл

1 2 3
Николай Якимчук


Последняя Абиссиния

Невероятная и горестная жизнь

Артюра Рембо в Африке


Санкт-Петербург


2004

Сцена 1.
Рембо, стоя на берегу Красного моря, в белых простых штанах, в светлой холщовой рубахе навыпуск обращается куда-то в запредельный верх, к Мирозданью, что ли. Он, собственно, только тогда и был самим собой, когда беседовал с Мирозданьем.
Р е м б о. Ты хочешь, чтобы я стал как все?! Вот, пожалуйста, все произошло. Я хотел чуда. Я хотел райского лета в аду. Не получилось. Мир выблевал меня вместе с моими фантазиями. Вместе с моими озарениями. Что ж, я долго не мог смириться. Моя гордыня смущала мой дух. Мои безумства мучили родню и друзей. Я искал абсолюта и в этих поисках крушил все – налево и направо. Мне выпала счастливая карта – я научился виртуозно играть словами. Словно вот этими песчинками.
Рембо сбрасывает рубаху, снимает пояс с золотым песком, потрясает им.

Р е м б о. Словно этими песчинками золота. Они, оказывается, представляют некую ценность для человечества. Я не понимал этого тридцать лет и три года. Я швырял эти песчинки на ветер (наклоняется и зачерпывает горсть морского песка, швыряет. Потом, словно по инерции, развязывает пояс с золотом. Струйки золота змеятся вниз, смешиваются с морским песком. Прошла минута затмения, Рембо падает на живот с диким рыком).

Р е м б о. О! О! О! Золото! Куда? Мой единственный верный спутник! Мой самый надежный друг (лежа на животе, целует пояс). Я играл на всех клавишах Добра и Зла. Я хотел привести человечество к новым горизонтам. Я хотел озарить собою этот мир. Все тщетно. Только блеск золота, оказывается, по-настоящему увлекает людей. Только золотой телец имеет абсолютно гармоничную форму. Только эти ничтожные песчинки имеют ту цену, ради которой мы идем на все! Я торговал буйволиными шкурами в Хараре, снаряжал караваны с оружием для эфиопского короля Менелика. Мне приходилось травить собак, которые портили шкуры. Говорят, отравились бараны и какие-то греки, что ели баранов. Что греки? Самое важное для меня теперь – золото. Оно дает мне главное и необходимое! Быть независимым ото всех и вся – неважно где! Да, да, самый отъявленный скандалист и балбес стал вполне добропорядочным служакой. В этой чертовой дыре, где свирепствуют дикие нравы, чума, голод, и как только стемнеет – горстка армян и греков запирается и дрожит в своих лачугах, именно здесь я со страстью пускался в любую авантюру, лишь бы добыть денег – меня влек их запах. Так же неистово когда-то я хотел добиться признанья и славы любой ценой! И что же – ни того, ни другого. Тишь. Вечернее солнце. Блики. Крики гиен и шакалов. (падает на колени, перебирает морской песок). О, если бы у меня было столько золота, сколько песчинок на этом берегу. Я бы немедленно покинул эту дикую и необузданную пустыню! Я наконец-то женился бы, я дал бы моему наследнику лучшее образование, и он, я уверен, стал бы великим ученым или гениальным инженером. Опираясь на какую-нибудь замысловатую хреновину, он бы перевернул мир! (в неистовстве Рембо высыпает из пояса весь золотой песок). О, я смешаю мое золото с морской вечностью. Все богатство этого берега – мое! Я самый счастливый Бог этого мира! Назначьте меня Богом и я устрою вам замечательную жизнь. Я приму и отпущу все ваши грехи! Я поведу вас с решимостью ясновидца к великим целям! Мы обнимем весь космос и узнаем тайны других вселенных! Мы научимся читать пульсары, квазары и другие запредельности, которые, впрочем, еще не открыли! (вдруг осознает, что его золото смешалось с обыкновенным песком). Гордец! Безумец! Что я наделал! Стоит только поддаться этим проклятым поэтическим импульсам – и все рушится! (всхлипывая, пытается отделить золотой песок от морского). Боже, это уже невозможно! Все смешалось! Я погиб! Я разорен! Смешная вечность!



Сцена 2.
Рембо сидит в своем харарском доме. Перед ним деревянный стол, изрезанный на манер клавиатуры пианино. Артюр лихо отстукивает на нем какую-то классическую мелодию. Раздается стук в дверь. Входит Лаурис Чак.
Ч а к. Простите, могу я видеть господина Рембо?

Р е м б о. Вы из Адена?

Ч а к. Только что. Собственно, я приехал ночью.

Р е м б о (продолжая отстукивать мелодию). И что же?

Ч а к. У меня к вам рекомендательное письмо от господина Джилинджера.

Р е м б о. (оживляясь, оставляя «пианино»). О, давайте! Славный малый этот Джилинджер. Как он?

Ч а к. В Адене невозможная жара. Плавятся мозги, даже ночью не уснуть. Тридцать градусов в тени. А господин Джилинджер по-прежнему успешно торгует слоновой костью. Хотя, говорит, что это дело ему порядком надоело. Странно…

Р е м б о (эхом). Странно… Ничего странного… У вас сильный акцент. Кто вы? Датчанин? Поляк?

Ч а к. Меня зовут Лаурис Чак. Я из России. Точнее сказать, я латыш. Жил в Риге, впрочем, думаю, вам это ничего не скажет.

Р е м б о. Отнюдь. Я изучал латышский, равно как и русский. Представьте себе. Иногда, долгими зимними вечерами, когда я жил в доме матери в Шарлевиле, я запирался в огромный дедовский шкаф из красного дерева и читал словари. Так я изучал арабский, итальянский, хинди и даже, как видите, латышский.

Ч а к. Фантастика! Вы уникальный человек. Мне много о Вас…

Р е м б о. Чепуха… Вот вы говорите, что не понимаете Джилинджера. Почему он все это хочет послать к чертовой бабушке?! Да потому что заела эта колея! Пустыни, населенные хитрыми и тупыми туземцами, бездорожье, отсутствие газет, нужных книг, женщин, в конце концов. Все это иссушает мозг в прямом и переносном смысле. И ты все больше скучаешь, тоскуешь, глупеешь.

Ч а к. Простите, я очень любопытен… у вас такое моложавое лицо и седые волосы… Вам лет 46-47, не больше?!

Р е м б о. Тридцать четыре (пауза). Да. И стареешь… Все обрыдло и конца этому не видно. Да и пожаловаться на это, собственно, некому.

Ч а к. Простите, я не богат… Совсем… Но я бы немного платил… Не согласились бы вы давать мне уроки арабского? А я бы…

Р е м б о (продолжая бренчать на «пианино», словно не слыша). Вот видите, упражняю, так сказать, руку. Вспоминаю любимые мелодии.

Ч а к. Не решался спросить. Но ведь вы не… не…

Р е м б о. Сумасшедший? Договаривайте смело! Привычка – вторая натура! Когда-то мать отказалась купить мне пианино. И я точно так же изрезал стол дома в столовой и играл вдохновенно.

Ч а к. Но теперь-то вы можете себе позволить? Я слышал – вы богатый человек.

Р е м б о. Богатый? Чепуха! Но, конечно же, могу. Только зачем? Все эти звуки музыки, равно как картины, стихи – лишний сор. Жизнь выше искусства – не так ли?

Ч а к. Извините, но при всем уважении к вам, не могу согласиться. Ведь, скажем, поэзия…

Р е м б о (перебивая, стремительно). Пишите?

Ч а к (потупясь). Так, проба пера. Впрочем, несколько моих стихотворений опубликовано в петербургских журналах. Я уж не говорю о рижских газетах.

Р е м б о. Ну-ну… У вас есть пробковый шлем? Дарю. Впрочем, нет. Вам скорее подойдет бурнус. Вот, возьмите (облачает Лауриса в белые одежды). На пророка вы не тяните, но на странствующего дервиша-поэта вполне. Впрочем, я рад нашему знакомству. Кажется, мы подружимся. Только умоляю об одном – не пишите стихов.

Ч а к. Извините, но ваше мнение крайнее. Вот и господин Джилинджер…

Р е м б о. Что – Джилинджер? Да, когда-то его стихи были известны в некоторых лондонских салонах. Их утонченной изысканностью упивались молодые повесы. А некоторые леди переписывали их в свои дневники. С тех пор многое изменилось. Романтизм кончился. Непредсказуемых безумцев изгнали из этого рая. Скучающие бездельники занялись бизнесом. Кто-то отправился в дальние колонии. Кто-то умер. Железные законы мира все ставят на свои места.

Ч а к. И все же искусство процветает.

Р е м б о. Где? Когда? Книжечки стихов тиражом в 20 экземпляров? Спектакли на 50 ценителей? Если это, конечно, не грубая поделка, а утонченное действо. Все это приносит одни убытки.

Ч а к. А чего же, в таком случае, хотите вы? Каков ваш план?

Р е м б о. Бог весть… Впрочем, я хотел бы путешествовать. Мир так велик и полон чудесных стран, что не хватит и жизни сотни людей, чтобы объездить его целиком. В одной стране – не более двух месяцев. Приедается, знаете… Впрочем, мне надоело скитаться в нищете. Нескольких тысяч франков в год вполне достаточно. Но их, черт дери, необходимо сначала заработать! И ведь на это уходит три четверти жизни, чтобы потом… Остаток скучной расчисленной старости скоротать в довольстве?!

Ч а к. Что же делать?

Р е м б о. Есть разные пути… Я, между прочим, тоже когда-то писал стихи. Потом бросил. Не вышло. Не произошло. В другой жизни, быть может.

Ч а к. Я полагаю, за этим скрыта какая-то драма. Любовь, наверное. Или, если не секрет, отчего же…

Р е м б о. Странно. Как-то разболтался я с вами, хотя сегодня, почитай, ничего не пил, кроме стаканчика рислинга. Хотите освежиться?

Ч а к. Благодарю. Пью только воду.

Р е м б о. Так вот. Думаю, что если б и дальше писал, то непременно сошел бы с ума (с улицы слышны гортанные крики, голоса, дикая музыка). Секундочку (уходит, возвращается). Вот вам и ответ! Какая к черту поэзия! На мой караван с оружием напали суданцы! Остатки каравана вернулись обратно, погонщики требуют надбавки! Дьявол! Все идет прахом! Извините, продолжим в лучшие дни. (затемнение под звуки дикой музыки).



Сцена 3.
Рембо возлежит на буйволиной шкуре. Рядом с ним – походный сундучок. Слева и справа свисают тропические лианы. Впрочем, это могут быть и обычные морские канаты. Из темноты появляется Лаурис Чак.

Ч а к. Я осмотрел посты. Все в порядке. Двое караульных дремали, я разбудил их.

Р е м б о. Думаю, что этой ночью будет тихо. Данакилы* не решатся атаковать. Впрочем, как всегда, надо быть начеку. И так всю жизнь. Дороги без отдыха и покоя.

Ч а к. «И вечный бой, покой нам только снится».

Р е м б о (оживляясь). Опять стихи? Милый мой Лаурис, – это всего лишь ритмичные блестящие камешки. Только и всего. Ведь они не влияют на мир.

Ч а к. Подождите, подождите! Но кто знает?! Не будь этих камешков, может, мы были бы другими.

Р е м б о. Когда-то я пытался взорвать души людей словами. С неистовством фанатика я проповедовал новый порядок.

Ч а к. И впрямь – новый? Кажется, ничто не ново под Луной.

Р е м б о (постепенно распаляясь). Неистовство натуры возносило меня и сбрасывало в адские ущелья. Я исследовал свою душу, я ее искушал, иссушая. Я делал ее уродливой. Я обдуманно и длительно приводил в расстройство все мои чувства. Я шел на любые формы любви, страдания, безумия. Я изнурял себя всеми ядами. Неизъяснимые мучения жили во мне. И только сверхчеловеческая сила держала меня. Да! Я был самым больным, самым проклятым, самым преступным и – одновременно – самым знающим из людей!

Ч а к. И это была великая иллюзия?!

Р е м б о (приходя в себя). И это была великая иллюзия, которая рассыпалась в прах.

Ч а к. Прямо манифест какой-то.

Р е м б о. Когда я внушал это Верлену…

Ч а к. Вы были знакомы с самим Полем Верленом?

Р е м б о. Ха! Он даже стрелял в меня и прострелил руку.

Ч а к. Что вы говорите! Потрясающе!

Р е м б о. Он таскался за мной, словно за родной матерью. У него не было идей, целей, понимаете?! Вот как примерно и у вас, извините.

Ч а к. Но я пытаюсь. Я иду к какому-то огню, я вижу огонь…

В этот момент за спиной Рембо загорается странный, неспокойный, магнетический огонь. Слышны звуки тарабарской музыки. Чак протягивает руки к этому свету. Он хочет невозможного.

Р е м б о. Вот-вот. А не дьявольские ли это лампады? Всмотритесь, разве это не цвет гордыни? А, Лаурис?

Ч а к. Не знаю, я запутался. Я и приехал сюда, в Африку, не только ради куска хлеба. Я… бежал от самого себя.

Р е м б о. Или это путь к себе – путь лишений, испытаний, путь крови и свободы?
Данакилы* – воинствующие кочевые племена

Ч а к. Кстати, я получил вчера письмо от Кристины, моей невесты. Эта неуемная барышня всегда идет своим путем. Она уже села на пароход в Александрии и направляется в Аден. Через две недели будет в Хараре.

Р е м б о. «Нет рассудительных людей в семнадцать лет».

Ч а к. Мне уже двадцать четыре!

Р е м б о. Это так, воспоминание. Из ранних стихов.

Ч а к (хлопая себя по лбу). Эти чертовы москиты!

Р е м б о. Я почти не обращаю на них внимания. Африка делает человека грубее, отчетливее, весомей.
В безднах абиссинской ночи слышны гортанные и угрожающие звуки.
Ч а к. О, это крики данакилов!

Р е м б о (вставая встревожено). Похоже – да. Никак не думал, что они так быстро оправятся после вчерашней стычки. Возьмите мой пистолет и идите к погонщикам. Надо их успокоить. Вселить твердость духа.

Ч а к. А у вас… откуда у вас эта стойкость? Ведь вы, кажется, не веруете?

Р е м б о. Я держусь за горизонт, которого не вижу, но чую. И тогда возможно – все. Идите, Чак. Довольно болтать о разных абстракциях. Завтра нам предстоит последний переход. Если мы благополучно пройдем сквозь ущелье – все! Мы победили! Данакилы дальше не сунутся!


Чак убегает. Рембо встает, набрасывает на себя буйволиную шкуру. Всматривается в темноту то ли зрительного зала, то ли вечности.

Р е м б о. Да! Мне мил этот юноша. Потому-то я и хорохорюсь. На самом деле я давно уже живу автоматически. Я загнан в угол, я угасаю. Обилие дел не спасает. Вера в себя – ничтожна, а поверить истово в Бога мешает гордыня. Что остается?! Вот она, последняя Абиссиния.


Сцена 4.
Палит дневное солнце. Вдалеке слышны выстрелы. Рембо и Чак лежат за брутсвером из солдатских шинелей. Чак (возможно) в «буденовке» (пусть и без звезд). В руках у них пистолеты.

Р е м б о. Эти дрянные данакилы, будь они неладны!

Ч а к. Думаю, это последняя их атака.

Р е м б о. Кто знает, кто знает?! Где оно, поле нашей завершающей битвы? И с кем?

Ч а к (высовываясь и стреляя). Что?

Р е м б о. Слышите эти звуки? (В это время самые дикие и воинственные мелодии данакилов звучат без перерыва).

Ч а к (опять высовываясь и стреляя). Что?

Р е м б о (вдруг словно впадая в транс). А удалась бы моя жизнь, если б я остался в Париже или на ферме матери в Роше? А? Чак, скажите! Пьянки с Верленом, изгойство, ложные литературные теории! А здесь вариант судьбы. Ударом спелых пальцев по ловкому барабану ты смог бы исторгнуть из него все звуки Вселенной – начало краха и гармонии новой. Один шаг в сторону – и голова в кустах, или грудь в крестах. Решайся, решайся, Рембо! Прыжок в неизведанное – и зарождение новой любви. Новый полет – это другая любовь стучится в двери! Но бич по имени время – неумолим; надсмотрщики – это, в сущности, милые дети. Они оплакивают тебя и поют о тебе. Пришедший к нам навсегда, ты будешь повсюду.


Рембо входит в транс под дикую музыку данакилов. Его тело словно сотрясается в лихорадке. Он встает в полный рост над брутсвером.
Ч а к. Что вы делаете, мистер Рембо? Опомнитесь, что с вами?! Ложитесь! (хватает Рембо за рукав).
Одна из причудливых данакильских стрел (или «колючек») попадает в ладонь Рембо.

Р е м б о (падая). Вот оно… Есть!

Ч а к. Боже мой! (доставая стрелу из ладони). Ну что же вы, господин Рембо! Сейчас не время! (высовывается из-за брутсвера и стреляет). Право слово! Уж не заболели ли вы? Не малярия ли вас обуяла?

Р е м б о (смеясь коротко и озаренно). О, нет! Эта болезнь во сто крат прилипчивей и коварней! От нее не избавиться до конца жизни!

Ч а к. Вы мне ничего об этом не говорили! Боже мой! Да у вас кровь на ладони! Как же вы так неосторожно!

Р е м б о. Пустяки, дело житейское. А вот болезнь! Это остатки моих ясновидческих озарений! Иногда, знаете, накатывает. Хотя, я уже много лет не пишу. А тут словно гром небесный!

Ч а к (рвет рубашку и пытается замотать раненую руку Рембо). Я вас вполне понимаю. Но сейчас не до искусства! Что же вы!

Р е м б о. Вот именно! Будь оно проклято! Кстати, когда-то именно эту руку прострелил мне Верлен. Уж не от него ли привет?

Ч а к. Что вы! Перестаньте!

Р е м б о. Не скажите. Наши отношения вполне допускали такие мистические штучки! Вообще, Лаурис, я заметил, что с вашим появлением что-то меняется в окружающей меня жизни. Я на пороге неких странных событий. Вот и озарения являются в самый неподходящий момент. Видимо, какой-то период моей жизни иссякает.

Ч а к (выглядывая из-за брутсвера). Кажется, отходят. И барабаны их дьявольские стихли.

Р е м б о. Нам бы еще одну ночь выдюжить. Дальше они не сунутся!

Ч а к. Это как в сказке: нам бы только день простоять, да ночь продержаться! А там и подмога.

Р е м б о. Подмоги не жди! Рассчитывай только на себя! Или – если веруешь – на Господа Бога! Боюсь, наши погонщики – Хусам и Махмуд – не очень надежны. Вчера я еле их урезонил.

Ч а к. Может быть споем?

Р е м б о. Для бодрости духа? Пожалуй!

Ч а к. А что?

Р е м б о. Вот смотрю я на ваш шлем… Была такая у нас песня во время коммуны на парижских баррикадах в апреле 1871 года. Пели коммунары… Я ведь тогда числился стрелком вавилонских казарм…

Рембо и Чак поют песню Булата Окуджавы (или звучит запись голоса Окуджавы, а они подпевают).
Надежда, я вернусь тогда,

когда трубач отбой сыграет,

Когда трубу к губам приблизит

и острый локоть отведет.

Надежда, я останусь цел:

не для меня земля сырая,

А для меня - твои тревоги

и добрый мир твоих забот.

Но если целый век пройдет,

и ты надеяться устанешь,

Надежда, если надо мною

смерть распахнет свои крыла,

Ты прикажи, пускай тогда

трубач израненный привстанет,

Чтобы последняя граната

меня прикончить не смогла.

Но если вдруг когда-нибудь

мне уберечься не удастся,

Какое новое сраженье

ни покачнуло б шар земной,

Я все равно паду на той,

на той далекой, на гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах

склонятся молча надо мной.



Сцена 5.
Ночь. Привал. В свете костра или звезд лицо Рембо. Он обвязал голову полотенцем, изображая тюрбан. Опоясал себя красной шалью, дабы более походить на мусульманина.

Р е м б о (раскуривая кальян). А вы знаете, Лаурис, я чуть было не уверовал.

Ч а к. Неужели?

Р е м б о. Именно, именно. Я тогда подвизался бригадиром в каменоломнях Кипра. На острове богини Афродиты.

Ч а к. И что же?

Р е м б о. Там были рабочие. Арабы, турки, греки. И среди них затесался русский священник. Бывший, конечно.

Ч а к. А разве могут быть священники бывшими?

Р е м б о. Ну, не знаю. Тонкий вопрос. Какая-то темная история. А, может быть, слишком светлая, как у всех нас, впрочем.

Ч а к. Он скрывался?

Р е м б о. Его вынудили бежать из России. Прекрасный был человек! Но рок, провидение, карма поставили его в мучительную ситуацию. Он не мог оправдаться, хотя был абсолютно невиновен. Понимаете?

Ч а к. Я пару раз попадал в такие ситуации. Ничего хорошего.

Р е м б о. Еще бы. Я, как всегда, помимо всяких хозяйственных усилий, пытался совершенствовать языки. Иногда ночевал с греками, иногда с арабами. Но чаще всего заполночь беседовал с этим опальным священником по имени Иоаким.

Ч а к. Он был, конечно же, православным?!

Р е м б о. Именно. Мне было интересно понять мир другой веры.

Ч а к. Очень любопытно. Вам удалось о чем-то договорится?

Р е м б о. Я понял одно: в православии больше Востока. Оно сурово, но в нем много любви. А в западных церквях столько женского, мягкого! Заметьте, у них главный праздник – Рождество. Речь о рождении, да? А у православных – Пасха. Здесь работа духа, понимаете? Поэтому в Ерушалиме наблюдают сошествие благодатного огня. А в Рождество особых чудес не происходит. Почувствуйте разницу, как говорил отец Иоаким!

Ч а к. Не совсем с вами согласен. То есть с ним… Сложные вопросики.

Р е м б о (вскакивая). Слышите, опять эти проклятые данакилы завели свои барабаны?!

Ч а к. Да-а! Видимо, веселенькая ночка нам предстоит. Кстати, как ваша рука?

Р е м б о. Здесь, на абиссинских ветрах раны быстро затягиваются. Если, конечно, они не смертельные.

Ч а к. Скажите еще об одном. Это сильно меня беспокоит. Только честно. Ведь мы уже третью ночь ждем появления Харара, но…

Р е м б о (резко). И вы о том же, Чак!… Мало мне этого гортанного шипенья погонщиков за спиной. Теперь вот и вы туда же (с вызовом). Да! Я выбрал левую дорогу, я сделал выбор. Но ведь остальные только переминались с ноги на ногу, да поглядывали исподлобья. Направо или налево?! И все молчали, все, включая, кстати, вас. Ведь так всегда – все ждут результата. И поздравляют льстиво, если ты победил. Или злорадствуют…

Ч а к. Вы не подумайте, я ваш друг, но что же теперь…

Р е м б о (остывая). Только терпение. Поймите, вообще Восток – это терпение. Тут нет времени. Или, скажем, его никто не считает. Я человек пылкий и нетерпеливый. Это словно мне еще одно испытание (настороженно). Слышите? Вроде кто-то вскрикнул.

Ч а к (с испугом). Нет, ничего такого…

Р е м б о. Пойду посмотрю.

Рембо решительно скрывается в темноте. К свету костра выходит Джами. Верный и преданный абиссинец – слуга Артюра.
Д ж а м и. Доброй ночи, мистер Чак.

Ч а к (озабоченно). Да-да! Только доброй ли?

Д ж а м и (доставая флягу). Не хотите ли глоточек?

Ч а к. А? Нет, спасибо. Не пью. Хотя… Что это там у вас?

Д ж а м и. Этот напиток готовят в нашем племени для воинов, идущих в поход.

Ч а к (отхлебывая из фляги). О! О! О! Слишком густо! Просто валит с ног!

Д ж а м и. Здесь особые травы и корни тропических лиан.
В этот момент вдали опять усиливаются дикие барабаны.

Ч а к (нерешительно). Послушай, Джами… Ты ведь ладишь с хозяином, да?

Д ж а м и. Господин Рембо очень честный и справедливый. Конечно, он может вспылить… Наговорить невесть чего…

Ч а к. Скажи, Джами, строго между нами: что ты думаешь о нашем положении?

Д ж а м и. Думаю, что рано или поздно мы достигнем Харара.

Ч а к. Вот именно - скорее поздно. И не кажется ли тебе, что твой хозяин слишком самонадеян? Мы пошли не той дорогой, это ясно, и, кажется, заблудились. И теперь… вырвемся ли мы из цепких лап данакилов? Возможно, мы все глубже заходим на их территорию…

Д ж а м и. Мой господин и сам сильно переживает. Но что теперь делать? Положимся на волю богов.

Ч а к. А что если вернуться обратно?

Д ж а м и. Не думаю. Лучше идти до конца одним путем, чем метаться и искать новых.

Ч а к. Ты так всерьез думаешь? Или это внушил тебе твой хозяин?

Д ж а м и. Я всегда согласен с господином.

Ч а к. Согласен… Дай-ка мне еще глоточек… Хорошо, забористо! Видишь ли, если мы и дальше будем следовать путем господина Рембо, то скоро все отправимся к праотцам.

Д ж а м и. Бог весть. На все воля Божья.

Ч а к. Знаешь, как у нас говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Дай-ка еще… для храбрости. Да. Так вот. Я твоему хозяину друг, понимаешь? Но скажу тебе откровенно: многие им недовольны. Стоит ему хоть чуть-чуть возразить, как он тут же взрывается градом раздражительных насмешек.

Д ж а м и. Это последствия лихорадки и других злых болезней.

Ч а к. Понимаю, понимаю. Но это еще и характер.

Д ж а м и. Мой хозяин – поэт. Натура страстная.

Ч а к. Что? Что ты сказал?

Д ж а м и. Он пишет по ночам. Много пишет. А потом рвет. Столько бумаги извел.

Ч а к. Я так и знал! Не мог он так просто раз и навсегда распрощаться с искусством! Но сейчас не о том речь, Джами. Понимаешь, он настроил против себя многих караванщиков. Иные ропщут, а кое-кто готов бежать. Пока нас всех не перебили. Попробуй аккуратно поговорить с хозяином. Ведь он прислушивается к тебе.

Д ж а м и. Мой господин человек настроения.

Ч а к. И все-таки попробуй. Кстати, как называется этот чудесный напиток?

Д ж а м и. Это – тедж.

Ч а к. Хорош, хорош! Дай-ка (пьет). И еще. Раз у нас пошло на откровение. Поговаривают, что твой хозяин приторговывает рабами. Я узнал от верных людей.

Д ж а м и. Не стану говорить об этом. Я служу своему господину.

Ч а к. Ах, Джами, Джами (обнимает его). Ты – славный малый. Но скажи: когда же мы доберемся до Харара?! Я уверен, что моя сумасшедшая невеста уже там! Ее вызвался сопроводить сам господин Барде. Если бы ты знал Кристину! Она романтична, умна, экспансивна! В ней причудливо переплелась немецкая, польская и латышская кровь. Она умелая наездница, к тому же хорошо стреляет.

Д ж а м и. Здесь трудно женщине. Особенно белой.

Ч а к (слегка под хмельком). А кому сейчас легко? Еще секунда – и эти дикие аффары прикончат нас всех. Хорошенькое дельце! Нет, я потребую от Рембо…
Из темноты выходит Рембо. Лицо его озабоченно и напряжено.
Р е м б о. Итак, что же вы хотите от меня потребовать, любезный Лаурис? А? Я жду.

Ч а к. Я вам выскажу все! Вы слишком самонадеянны! Из-за вас караван идет невесть куда! И я… и я… протестую! И не я один!

Р е м б о. Так! Так! Зреет заговор! (в бешенстве). Прочь с моей дороги, мистер Чак! Иначе вам не сдобровать! Идите к этим жалким шакалам и будьте с ними заодно! Вот они, поэтические натуры. Трусость, предательство, переменчивость! Таким же был и ваш Верлен! Да и все остальные.

Ч а к. Не говорите так о Верлене! Он великий поэт! Я протестую!

Р е м б о. Он протестует! Да все его гнилое величие сводится к вечной нерешительности! (достает пистолет). Ну, кто там из вашей компании сунется первым! Подходите по одному!

Д ж а м и. Не надо, не надо, мой господин! Сейчас не время ссорится! Так нас всех перебьют эти разбойники!

Р е м б о (остывая, медленно засовывая пистолет за пояс). Ладно. Если бы не Джами… Идите себе с миром, Лаурис…

Ч а к. Но я… Я хотел как лучше… (всхлипывая). Ведь так я… не увижу никогда своей невесты… а она очень… очень… ну, очень хорошая.

Р е м б о. Ха! Да вы пьяны!

Ч а к. Я? Ну что вы! Ни в одном глазу… Она очень… очень… очень… преданная и любит меня… как никого…ни-ко-го… по-по-нимаете?

Р е м б о (коротко смеясь). И в самом деле набрались! Это ты его поил, Джами?

Д ж а м и. Дал ему теджа, хотел взбодрить его душу.

Р е м б о. О! Душе надобны другие приключения. Где правит не только плоть (напрягается, словно впадая в лихорадочный транс). О! Душа! Самый неистовый рай тягучей гримасы! Никакого сравнения с дешевой оптикой и трюками ваших факиров! Никаких метаний театральной буффонады! Только чистый лотос импровизации свободного покроя. И повсюду льются старые песни, выжившие из ума звуки (да, это самый прямой путь к душе!). Итак, повсюду игрища темных бродяг и полубогов, чей дух не принадлежит ни одной из религий! Китайцы, готтентоты, гиены, молохи, кельты, древние бредни – все соединяет душа. Она б могла впасть в детский транс и исполнить новые пьесы или свежие песенки для благородных девиц. Все это ее гипнотическое комедиантство! И лишь я один – слышите – стоя на краю, возле самой бездны, на последнем дыхании – говорю вам: я один обладаю ключом от этого сиятельного рая! И я его потерял.

Рембо падает в экстатическом безумии. Чак подбегает к нему. Джами его останавливает.
Д ж а м и. Ничего. Это с ним бывает. Скоро он придет в себя. И все будет по-прежнему. Я думаю, что мы все же дойдем до Харара. Бедуины больше не решатся напасть. Не беспокойтесь и простите моего господина.

Ч а к (трезвея). Твоими бы устами да мед пить. Нет, ты не подумай. Я очень почитаю твоего хозяина. Но своими насмешками и неуживчивостью он восстановил против себя многих: как белых, так и туземцев. Он всех считает мерзавцами, но ведь это не так!

Д ж а м и. Люди бывают очень непоследовательны и лживы, это правда.

Ч а к. Это правда, да не вся, Джами. Люди бывают и талантливы, и жертвенны, и прекрасны. Да! Возьми хоть мою невесту, Кристину… Мы все слабы. Но не слабость ли и есть признак жизни? А твой хозяин слишком тверд и сух – и не это ли знаки смерти?

Д ж а м и. Я всегда буду верен господину.

Ч а к. А ведь он талантлив, Джами! Когда я сообщил ему, что его имя стало знаменем для молодых и дерзких в Европе, он так яростно фыркнул, что мне стало не по себе. Мне не раз говорили, что он первоклассный писатель. Даже Поль Верлен – великий поэт, преклонялся перед его талантом.

Д ж а м и. Что я могу сделать, мистер Чак? Я всего лишь слуга. Иногда, во время лунных ночей господину Рембо делается совсем плохо. Он мечется по кровати, поминутно требует то воды, то перо. Что-то пишет, потом рвет. Душа его не знает покоя.

Ч а к. Да-да! Это ты хорошо сказал: душа его не знает покоя.

Д ж а м и. Он думает, что в мире есть много богов, но он не может найти главного Бога. Ему трудно. Надо помолиться за него: вы по-своему, а я по-своему.

Ч а к. Хорошо. Кажется, он приходит в себя.

Д ж а м и. Идите, вам надо поспать. Впереди трудный день. Я посижу возле. Кажется, он засыпает.



следующая страница >>