birmaga.ru
добавить свой файл

  1 ... 14 15 16 17

— Аллах да помилует вас! — весело сказал Ким, опираясь на локоть. — Что за чудище этот бабу! И такой человек шёл один, — если все это правда, — с ограбленными и рассерженными иностранцами.

— О а, эт то была чепуха, после того как они перестали бить меня, но потеряй я бумаги, все вышло бы чертовски скверно. Махбуб чуть не поколотил меня. И он долго совещался с ламой. Отныне я ограничусь этнологическими изысканиями. Теперь до свидания, мистер О'Хара. Я успею попасть на поезд, отходящий в 4.25 пополудни в Амбалу, если потороплюсь. То то будет весело, когда мы с вами будем рассказывать эту историю у мистера Лар гана. Я доложу официально, что вы чувствуете себя лучше. До свидания, дорогой мой, и когда в следующий раз вами овладеют эмоции, не употребляйте мусульманских выражений, нося тибетский костюм.

Он дважды пожал руку Киму, — настоящий бабу с головы до пят, — и открыл дверь. Но едва солнце осветило его довольную физиономию, он тотчас же превратился в смиренного знахаря из Дакки.

— Он ограбил их, — думал Ким, позабыв о своём собственном участии в Игре. — Он надул их. Он лгал им, как бенгалец. Они дали ему чит (удостоверение), он смеялся над ними, рискуя жизнью, — я ни за что бы не спустился к ним после револьверных выстрелов, — а потом говорит, что он пугливый человек… И он в самом деле труслив. Мне нужно вернуться в мир.

Сначала ноги его гнулись, как скверные трубочные чубуки, а пронизанный солнечными лучами воздух опьянял его. Он сел на корточки у белой стены и мысленно стал перебирать все подробности долгого путешествия с доли, вспоминал о болезни ламы и, поскольку взволновавший его разговор был окончен, принялся думать о себе с жалостью, запас которой у него, как и у всех больных, был очень велик, Истомлённый мозг его уходил от всего внешнего, как бросается в сторону необъезженная лошадь, впервые попробовавшая шпор. Содержимое килты теперь далеко… он сбыл это с рук… отделался и хватит с него. Он пытался думать о ламе… понять, почему тот упал в ручей, но широкая панорама, открывавшаяся из ворот переднего двора, мешала на чем то сосредоточиться. Тогда он стал смотреть на деревья и просторные поля, где хижины с тростниковыми крышами прятались среди хлебов, — смотрел чужими всему глазами, неспособными охватить размеры и пропорции вещей и понять, на что они нужны, тихо и пристально смотрел целых полчаса. Он чувствовал, хотя и не мог бы выразить этого, что душа его потеряла связь с окружающим, что он похож на зубчатое колесо, отделённое от механизма, точь в точь как бездействующее колесо дешёвого бихийского сахарного пресса, что валялось в углу. Лёгкий ветер обвевал его, попугаи кричали вокруг; шумы многолюдного дома — ссоры, приказания и упрёки — врывались в его неслышащие уши.


«Я Ким. Я Ким. Кто такой Ким?» — душа его снова и снова повторяла эти слова.

Он не хотел плакать, — никогда в жизни он не был так далёк от желания плакать, — но вдруг невольные глупые слезы покатились по его щекам и он почувствовал, что с почти слышным щелчком колёса его существа опять сомкнулись с внешним миром. Вещи, по которым только что бессмысленно скользил его глаз, теперь приобрели свои истинные пропорции. Дороги предназначались для ходьбы, дома — для того, чтобы в них жить, скот — для езды, поля — для земледелия, мужчины и женщины — для беседы с ними. Все они, реальные и истинные, твёрдо стояли на ногах, были вполне понятны, плоть от его плоти, не больше и не меньше. Он встряхнулся, как собака с блохой в ухе, и, шатаясь, вышел из ворот. Сахиба, которой какой то наблюдательный человек сообщил об его уходе, промолвила:

— Пусть себе идёт. Я исполнила свою работу. Мать Земля довершит остальное. Когда святой человек выйдет из нирваны, сообщите ему.

В миле от дома на холмике стояла пустая повозка, а за нею молодая смоковница, которая казалась стражем недавно распаханных равнин; веки Кима, омытые мягким воздухом, отяжелели, когда он подошёл к ней. Почва была покрыта добротной чистой пылью — не свежими травами, которые в своём кратковременном бытии уже близки к гибели, а пылью, полной надежд, таящей в себе семя всяческой жизни. Он ощущал эту пыль между пальцами ног, похлопывал её ладонями, и со сладостными вздохами, расправляя сустав за суставом, растянулся в тени повозки, скреплённой деревянными клиньями. И Мать Земля оказалась такой же преданной, как и сахиба. Она пронизывала его своим дыханием, чтобы вернуть ему равновесие, которое он потерял, так долго пролежав на ложе вдали от всех её здоровых токов. Голова его бессильно покоилась на её груди, а распростёртые руки отдавались её мощи. Глубоко укоренившаяся в земле смоковница над ним и даже мёртвое спиленное дерево подле него знали его мысли лучше, чем он сам. Несколько часов лежал он в оцепенении более глубоком, чем сон.


К вечеру, когда пыль, поднятая стадами, возвращавшимися с пастбищ, окутала дымом весь горизонт, появились лама с Махбубом Али: они шли пешком, осторожно ступая, ибо домашние рассказали им, куда ушёл юноша.

— Аллах! К чему разыгрывать такие штуки на открытом месте? — пробормотал барышник. — Его могли сто раз пристрелить… Впрочем, здесь не Граница.

— Никогда не было такого челы, — промолвил лама, повторяя много раз сказанное, — сдержанный, добрый, мудрый, не ворчливый, всегда весёлый в дороге, ничего не забывающий, учёный, правдивый, вежливый! Велика будет его награда!

— Я знаю мальчика, как я уже говорил.

— Таким он был и раньше?

— Кое в чем да, но у меня пока нет амулета, которым владеют красношапочники, чтобы сделать его вполне правдивым. За ним, очевидно, был хороший уход.

— У сахибы золотое сердце, — серьёзно сказал лама. — Она смотрит на него как на родного сына.

— Хм! Мне кажется, половина Хинда смотрит так. Я только хотел увериться, что мальчик не попал в беду и свободен в своих поступках. Как тебе известно, мы с ним были старыми приятелями ещё в первые дни вашего совместного паломничества.

— В этом связь между мной и тобой, — лама опустился на землю. — Мы теперь завершили паломничество.

— Не себя благодари, что неделю назад паломничеству твоему помешали навсегда прекратиться. Я слышал, что сказала тебе сахиба, когда мы принесли тебя на койке, — Махбуб рассмеялся и дёрнул себя за бороду, выкрашенную заново.

— В то время я размышлял о других предметах. Хаким из Дакхи прервал мои размышления.

— Не будь его, — Махбуб из приличия произнёс эти слова на языке пушту, — ты закончил бы свои размышления на знойном краю ада, — ведь ты неверующий, идолопоклонник, хотя и прост как младенец. А теперь, красношапочник, что нужно делать?

— В нынешнюю же ночь, — торжественные слова текли медленно, и голос ламы дрожал, — в нынешнюю же ночь он, как и я, будет свободен от всякой скверны греха… Он, как и я, получит уверенность, что, покинув тело, освободится от Колёса Всего Сущего. Мне дано знамение, — он положил руку на порванную хартию, лежавшую у него на груди, — что срок мой близок, но его я обезопасил на все грядущие годы. Запомни, как уже тебе говорил, я достиг знания всего три ночи назад.


— Должно быть, правда, как сказал тирахский жрец, когда я выкрал жену его двоюродного брата, что я суфи (свободомыслящий), ибо я сижу здесь, слушая немыслимое богохульство, — сказал себе Махбуб. — Я помню твой рассказ. Так, значит, он этим путём попадёт в джаннатулади (Сады Эдема)? Но каким образом? Убьёшь ты его или утопишь в той чудесной Реке, из которой тебя вытащил бабу?

— Меня не вытаскивали ни из какой реки, — простодушно сказал лама. — Ты забыл, что произошло. Я нашёл Реку через Знание.

— О да! Верно, — буркнул Махбуб, в котором негодование боролось с неудержимым весельем. — Я забыл, как это случилось. Ты нашёл её сознательно.

— …И говорить, что я собираюсь отнять его жизнь… это не грех, а просто безумие. Мой чела помог мне найти Реку. Он вправе очиститься от греха вместе со мной.

— Да, он нуждается в очищении; ну, а дальше, старик, что же дальше?

— Разве это важно под небесами? Н и б а н ему обеспечен, когда он получит просветление, как и я.

— Хорошо сказано. Я боялся, как бы он не вскочил на коня Магомета и не ускакал на нем.

— Нет… Он должен идти дальше и стать учителем.

— Аха! Теперь понимаю. Самый подходящий аллюр для такого жеребёнка. Конечно, он должен идти дальше и стать учителем. Так, например, государство срочно нуждается в его услугах как писца.

— К этому он был подготовлен. Я приобрёл заслугу, помогая ему в учении. Доброе дело не пропадёт. Он помог мне в моем Искании. Я помог ему в его Искании. Справедливо Колесо, о продавец коней, пришедший с Севера! Пусть он будет учителем, пусть будет писцом — не все ли равно? В конце концов он достигнет Освобождения. Все прочее — иллюзия.

— Все равно? А если мне нужно взять его с собой в Балх через шесть месяцев? Я приезжаю сюда с десятком хромых коней и тремя крепкими парнями, — все по милости этого цыплёнка бабу, — чтобы силой вытащить больного мальчика из дома старой бабы. А выходит, что я стою в сторонке, в то время как молодого сахиба волокут в Аллах его знает какое языческое небо усилиями старого красношапочника. А ведь я тоже, в некотором роде, считаюсь участником Игры! Но этот сумасшедший любит мальчика, а я, должно быть, тоже с ума сошёл.


— Что это за молитва? — спросил лама, слыша, как резкие звуки на языке пушту вырывались из красной бороды.

— Пустяки, но теперь, когда я понял, что мальчик, которому обеспечен рай, все же может поступить на государственную службу, на душе у меня полегчало. Мне нужно пойти к своим лошадям. Темнеет. Не буди его! Я не хочу слышать, как он называет тебя учителем.

— Но он мой ученик. Кто же он ещё?

— Он говорил мне, — Махбуб стряхнул охватившую его печаль и со смехом встал на ноги. — Моя вера не совсем похожа на твою, красношапочник… если тебя интересуют такие пустяки. — Это ничего, — сказал лама.

— А я думал иначе. Поэтому тебя не обрадует, если я тебя, безгрешного, свежевымытого и на три четверти утонувшего, назову хорошим человеком, очень хорошим человеком. Мы четыре или пять вечеров проговорили с тобой, и хоть я и лошадник, я все же умею, как говорится в пословице, видеть святость из за лошадиных ног. Да, и я также понимаю, почему наш Друг Всего Мира вложил свою руку в твою с самого начала. Обращайся с ним хорошо и позволь ему вернуться в мир учителем, когда ты… омоешь ему ноги, если только это принесёт пользу жеребёнку.

— Почему бы тебе самому не вступить на Путь, чтобы сопровождать мальчика?

Махбуб уставился на него, поражённый этой неслыханной дерзостью, на которую за Границей он ответил бы не одним ударом. Потом смешная сторона этого предложения открылась его мирской душе.

— Постепенно… постепенно… сперва одной ногой, потом другой, как прыгал через препятствия хромой мерин в Амбале. Быть может, я попаду в рай позже… меня сильно тянет на этот путь… так и манит. И я обязан этим твоему простодушию. Ты никогда не лгал?

— К чему?

— О Аллах, послушай его только! К чему лгать в этом мире? И ты ни разу не поранил человека?

— Раз… пеналом… до того, как я достиг мудрости.

— Вот как? Ты возвысился в моем мнении. Учение твоё доброе. Ты совратил одного моего знакомого с тропы борьбы, — он громко расхохотался. — Он приехал сюда, намереваясь совершить дакайти (ограбление дома с применением насилия). Да, резать, грабить, убивать и увезти то, чего он желал.


— Великое неразумие!

— О! А также великий позор. Так решил он, после того как увидел тебя… и некоторых других людей — мужчин и женщин. Поэтому он оставил своё намерение, а теперь отправляется колотить большого толстого бабу.

— Не понимаю.

— Слава Аллаху, что ты не понял! Некоторые люди сильны знанием, красношапочник. Твоя сила ещё сильнее. Сохраннее… Думаю, что сохранишь. Если мальчишка будет плохо тебе служить, дери его за уши.

Махнув концом широкого бухарского кушака, патхан исчез в сумерках, а лама настолько спустился со своих облаков, что даже взглянул на его широкую спину.

— Этому человеку недостаёт учтивости, и он обманут тенью явлений. Но он хорошо отзывался о моем челе, который нынче обретёт награду. Надо помолиться… Проснись, о счастливейший из всех рождённых женщиной! Проснись! Она найдена!

Ким очнулся от глубокого сна, а лама смотрел, с каким наслаждением он зевает, и добросовестно щёлкал пальцами, чтобы отогнать злых духов.

— Я спал сто лет. Где?.. Святой человек, ты долго тут сидел? Я заснул по дороге. Теперь я здоров. Ты ел? Давай пойдём домой. Много дней прошло с тех пор, как я перестал служить тебе. А сахиба хорошо тебя кормила? Кто мыл тебе ноги? Как твои недуги — живот и шея и шум в ушах?

— Прошли, все прошли. Разве ты не знаешь?

— Я ничего не знаю; знаю только, что давным давно тебя не видел. А что я должен знать?

— Странно, что знание не коснулось тебя, когда все помыслы мои тянулись к тебе.

— Я не вижу твоего лица, но голос твой звучит как гонг. Или сахиба своей стряпнёй вернула тебе молодость?

Он смотрел на фигуру, сидящую скрестив ноги, вычерченную чёрным силуэтом на лимонном фоне вечерней зари. Так сидит каменный Бодисатва, глядя на автоматические турникеты Лахорского музея.

Лама безмолвствовал. Их окутала мягкая, дымная тишина индийского вечера, нарушаемая лишь щёлканьем чёток да едва слышным звуком удаляющихся шагов Махбуба.


— Слушай меня! Я принёс весть.

— Но давай же…

Длинная жёлтая рука взмахнула, призывая к молчанию. Ким послушно спрятал ноги под подол халата.

— Слушай меня! Я принёс весть! Искание завершено. Теперь приходит Награда… Итак. Когда мы были в Горах, я жил твоей силой, пока молодая ветвь не погнулась и едва не сломалась. Когда мы спустились с Гор, я тревожился о тебе и о других вещах и у меня было неспокойно на сердце. Ладья моей души потеряла направление. Я не мог увидеть Причину Всего Сущего. Поэтому я оставил тебя на попечении добродетельной женщины. Я не принимал пищи. Я не пил воды. И все же я не видел Пути. Меня уговаривали есть и кричали у моей запертой двери. Тогда я удалился в ложбину, под дерево. Я не принимал пищи. Я не пил воды. Я сидел, погруженный в созерцание, два дня и две ночи, отвлекая мой ум, вдыхая и выдыхая, как предписано… На вторую ночь — так велика была моя награда — мудрая душа отделилась от неразумного тела и освободилась. Подобного я ещё никогда не достигал, хотя и стоял на пороге этого. Поразмысли, ибо это чудо!

— Поистине чудо! Два дня и две ночи без пищи! Куда же девалась сахиба? — сказал Ким едва слышно.

— Да. Душа моя освободилась и, взлетев, как орёл, увидела, что нет ни Тёшу ламы, ни вообще какой либо иной души. Как капля падает в воду, так душа моя приблизилась к Великой Душе, которая вне Всего Сущего. Тут, возвышенный созерцанием, я увидел весь Хинд, от Цейлона среди морей и до Гор, вплоть до моих раскрашенных скал у Сач Зена, я увидел все, до последнего лагеря и последней деревни, где мы когда либо отдыхали. Я увидел их одновременно и в одном месте, ибо все они были внутри, в душе. Так я узнал, что душа перешла за пределы иллюзии времени и пространства и вещей. Так я узнал, что освободился. Я увидел тебя, лежащего на кровати, и увидел тебя, падающего с горы вместе с язычником, — одновременно, в одном месте, в моей душе, которая, как я говорил, коснулась Великой Души. Я видел также неразумное тело Тёшу ламы, лежащее на земле, и хакима из Дакхи, склонившегося над ним и кричащего ему на ухо. Тогда душа моя осталась одна, и я ничего больше не видел, ибо сам стал всем, коснувшись Великой Души. И я погрузился в созерцание на тысячи и тысячи лет, бесстрастный, отчётливо сознающий Причину Всего Сущего. Тогда чей то голос крикнул: «Что будет с мальчиком, если ты умрёшь?» и, потрясённый, я вернулся в себя из сострадания к тебе и сказал: «Я вернусь к моему челе, чтобы он не заблудился на Пути». Тут моя душа, душа Тёшу ламы отделилась от Великой Души, с сопротивлением, и тоской, и напряжением, и муками несказанными. Как икринка из рыбы, как рыба из воды, как вода из облака, как облако из плотного воздуха — так отошла, так оторвалась, так отлетела душа Тёшу ламы от Великой Души. Тогда чей то голос крикнул: «Река! Иди к Реке!» и я взглянул на весь мир, который был таким, каким я видел его раньше, — единый во времени, единый в пространстве, и я ясно увидел Реку Стрелы у своих ног. В тот час душе моей мешало некое зло, от которого я не совсем очистился, и оно лежало у меня на руках и обвивалось вокруг моего пояса, но я скинул его и бросился, как летящий орёл, к месту моей Реки. Ради тебя я отталкивал один мир за другим. Я увидел под собой Реку, Реку Стрелы, и когда вошёл в неё, вода сомкнулась надо мной. Но вот я снова очутился возле Тёшу ламы, но уже свободным от греха, и хаким из Дакхи поднял мою голову над водами Реки. Она здесь! Она за манговой рощей — вот здесь.


— Аллах карим! Счастье, что бабу был рядом. Ты сильно промок?

— Что мне до этого? Я помню, как хаким тревожился за тело Тёшу ламы. Он своими руками вытащил его из святых вод, а потом пришёл твой барышник с Севера с носилками и людьми, и они положили тело на носилки и понесли его в дом сахибы.

— А что сказала сахиба?

— Я размышлял в этом теле и не слышал. Итак, Искание завершено. За ту заслугу, которую я приобрёл, Река Стрелы оказалась здесь. Она выбилась из земли у нас под ногами, как я и говорил. Я нашёл её. Сын души моей, я оторвал мою душу от порога Освобождения, чтобы освободить тебя от всякого греха, — сделать тебя свободным, как я, и безгрешным. Справедливо Колесо! Впереди у нас Освобождение. Пойдём!

Он сложил руки на коленях и улыбнулся как человек, обретший спасение для себя и для того, кого он любит.


<< предыдущая страница