birmaga.ru
добавить свой файл

1
О НАСТОЯЩЕЙ И НЕНАСТОЯЩЕЙ ЖИЗНИ


Почему так много любви в «Чайке»?

Мы уже видели глубокую внутреннюю связь меж­ду темой искусства и темой любви в пьесе. Кроме того, мы встречаемся здесь с одним ив постоянных мотивов творчества Чехова. «Счастье не в любви, а в правде»,— находим мы в одной из его записей. В дру­гой записи Антон Павлович высказывает, мысль, что

если захочешь счастья только для себя, то жизнь бу­дет жестоко бить тебя и все равно не даст даже и этого узкого, своекорыстного счастья.

Герои-и героини произведений Чехова страстно, напряженно ищут смысла жизни. Они отказываются от такого «счастья», которое ограничено своей, ма­ленькой, личной жизнью, — они мечтают о высоком счастье служения народу, родине.

Чеховские герои не могли ответить на вопрос, ка­кое именно добро нужно делать для того, чтобы сча­стье стало уделом каждого; но они знают, что до тех пор, пока не изменится жизнь, мечта! о личном сча­стье, оторванном от заботы о счастье народа и роди­ны, — такая мечта недостойна человека!

Чеховские герои и героини бегут от маленького лич­ного счастья, подобно Нине из рассказа «Невеста».

Но найти путь к «добру», к разумному и велико­му было нелегко героям и героиням Чехова. Катя из «Скучной истории» страдает именно потому, что она не знает той «общей идеи», которой она могла бы по­святить свою жизнь.

В обраве Маши Шамраевой, ровесницы Нины, Че­хов рисует судьбу многих и многих обыкновенных де­вушек той эпохи. Маша — поэтическое существо, она чувствует красоту человеческой души. Но ее жизнь, подобно жизни Кати ив «Скучной истории», не вдох­новлена никакой идеей, не заполнена никакой целью. Она с горечью говорит о себе Тригорину: «Марья, родства не помнящая, неизвестно для чего живущая на этом свете». Ей не к чему применить свое стрем­ление к красивому, возвышенному. И она целиком уходит в область любви, где так много случайного, легко могущего повести к гибели, если в душе нет надежной и прочной опоры.

Бесплодная любовь, как дурман, опустошает, обез­личивает Машу, постепенно выветривает из ее души красоту, поэзию, превращает ее в чудачку. Как чер­ство, грубо ее отношение к скромному, беззаветно любящему ее учителю Медведенко, за которого она вышла! замуж с горя и из жалости! Как отталкивает нас ее безразличие к своему ребенку!


121

120

Маша становится столь же жалкой1 в своей любви к Треплеву, как ее мать, Полина Андреевна, в сг смешной, ревнивой любви к доктору Дорну.

Так любовь —• счастливое чувство, несущее чудес­ный подъем лучших душевных сии; любовь —• поэзия жизни, делающая человека вдохновенным, талантли­вым, открывающая глаза на красоту .мира; любовь — беспредельное богатство души — становится нищенски! бедной, прекрасное лицо ее превращается в стару­шечье, сморщенное личико, когда! только к ней, к одной лишь любви, сводится все содержание челове­ческой жизни. Оторванная от широты общей жизни, любовь, как красавица из сказки, превращенная си­лою злого волшебства в лягушку, обращается в свою противоположность, ее красота становится уродством, ее молодость — старостью, ее богатство' •— нищетой. Разве нет нищенски жалкого в отношениях Маши к Треплеву, Полины Андреевны к Дорну? Обе готовы вымаливать любовь, как подачку. Полина Андреевна по-нищенски выпрашивает любовь у Дорна — для се­бя и у Треплева — для своей дочери.

Фигуры Маши и Полины Андреевны, помимо их непосредственно житейской реальности, имеют еще и иную, обобщенную реальность, рассказывая нам грустную повесть о превращениях любви...

Мы встречаемся здесь с характерным приемом че­ховской драматургии, который можно назвать прие­мом комедийного отражения однога персонажа в дру­гом: смешная, ненужная, уже старушечья любовь По­ливы Андреевны к Дорну пародийно отражает лю­бовь Маши к Треплеву.

Не потому опустошает Машу ее любовь к Трепле­ву, что любовь эта безнадежна. И в безнадежной любви может быть своя красота. Любовь Нины к Тригорину тоже безнадежна. Но Нина не1 живет толь­ко своей любовью. У нее есть широкий мир служения людям в их стремлении к прекрасному. И поэтому даже чувство безнадежной любви способно обогатить Нину, помочь ей глубже понять людей, их горести и, значит, еще лучше трудиться для людей. А Машу ее чувство к Треплеву только обезличивает.

122

«Если б вся цель нашей жизни состояла только в нашем личном счастии, — писал Белинский, •— а на­ше личное счастие заключалось бы только в одной любви: тогда жизнь была бы действительно мрачною пустынею, заваленною гробами и разбитыми сердца­ми, была бы адом, перед страшною существенностию которого побледнели бы поэтические образы земного ада, начертанные гением сурового Данте... Но — хвала вечному Разуму, хвала попечительному Промыслу! есть для человека и еще великий мир жизни, кроме внутреннего мира сердца — мир исторического созер­цания и общественной деятельности, — тот великий мир, где мысль становится делом, а высокое чувствование — подвигом... Это мир непрерывной работы, нескончаемого делания и становления, мир вечной борьбы будущего с прошедшим...»

Жить для Чехова означает прежде всего твор­чески работать. Нет настоящей жизни без любимого труда. Аркадина говорит, что она моложе Маши, и объясняет это тем, что она работает, в то время как Маша кажется себе самой старухой.

«А у меня такое чувство, — говорит Маша, — как будто я родилась уже давно-давно».

То же говорит о себе и Треплев:

«Молодость мою вдруг как оторвало, и мне ка­жется, что я уже прожил на свете девяносто лет».

Когда нет веры в свое призвание, захватывающей страсти творческого труда, нет цели, идеи, то нет ни жизни, ни молодости. Душа стареет, и, как признается Маша, «часто не бывает никакой охоты жить». Так обнаруживается внутренняя близость Маши к Трепле­ву. Может быть, смутно чувствуя ее, Треплев потому так раздражен любовью к нему Маши. Оба они не в силах ничего противопоставить своей бесплодной, опу­стошающей их любви, у обоих нет больших, высоких, общих целей жизни. Оба они, в конечном счете, ока­зываются нищенски бедными.

Нет творческих целей, нет любимого труда — значит, нет и настоящей жизни! Эта тема варьируется в «Чайке». Автор противопоставляет судьбы ровесниц и ровесников. Пустая, лишенная смысла, вдохновения жизнь Маши и полная страданий и радости творче­ства, вдохновенная жизнь Нины. Жалкая жизнь По­липы Андреевны, у которой нет ничего, «роме любви к Дорну, и наполненная любимым трудом жизнь Аркадиной. Когда Полина Андреевна жалуется Аркадиной на то, что «годы наши уходят», то эта тоска не находит отклика у Аркадиной. Человек с упорной во­лей к труду, она не допускает бесплодных, расслаб­ляющих мыслей о старости. Вспомним слова старика-актера из драматического этюда «Лебединая песня (Калхас)»: «Где искусство, где талант, там нет ни старости, ни одиночества, ни болезней, и сама смерть вполовину...» Это Чехов мог бы сказать в применении к любому человеку, занятому любимым трудом, в ка­кой бы области он ни трудился. В аспекте этой же темы противопоставлены и образы двух ровесников — Сорина и доктора Дореа. Это два образа старости.


Сорин недоволен тем, как он прожил свою жизнь, а прожил он ее и в самом деле бездарно. Он зани­мался нелюбимым трудом, и это главная причина его недовольства прожитой жизнью, сознания пустоты, столь страшного в старости. Нелегко на краю могилы прийти к выводу: я не жил! А у Сорина именно такое чувство', что он еще не жил, что годы промелькнули, промчались куда-то в пустоту. И вот он «бунтует» в свои шестьдесят два года, горюет о том, что не изве­дал наслаждений, пьет вино, курит сигары, мечтает о развлечениях, стремясь хоть чем-нибудь вознагра­дить себя напоследок.

А Дорн спокойно, зрело, мудро встречает ста­рость. Он удовлетворен тем, как прожил свою жизнь, она, видимо, рисуется ему «талантливой компози­цией», как говорит о своей жизни профессор из «Скуч­ной истории», который недоволен только своими последними годами: они испортили композицию. Дорн же и финал построил талантливо.

Удовлетворенность Дорна далека' от самодоволь­ства, от примирения с окружающей действительно-

124

стыо. Людьми самодовольными и довольными окру­жавшей их жизнью у Чехова были только пошляки. I to одно дело — довольство тогдашней действитель­ностью, и совсем другое дело — довольство и гор­дость тем, как ты сам прожил в той страшной дей­ствительности, в которой жили чеховские герои, как ты пронес свое достоинство человека. Чем же дово­лен Дорн? Он говорит об этом Полине Андреевне: «Во> мне любили главным образом превосходного вра­ча. Лет десять — пятнадцать назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным аку­шером. Затем всегда я был честным человеком».

Нелегко было пронести человеческое достоинство в той бесчеловечной жизни. Вспомним Ионыча, начи­навшего' свою карьеру врача честным «идеалистом» (употребляя это' слово в том значении, в каком оно нередко употреблялось прежней интеллигенцией) и ставшего жадным приобретателем, накапливающим деньги, равнодушным и к людям и к своему труду. Дорн ,в старости остался тем же, кем был в молодо­сти, он не скопил ни копейки, душа его попрежне-му способна чутко отзываться на красоту и поэзию жизни.


В Дорне много привлекательного. Ему присуще внимание к людям, живой, дружеский интерес к их судьбам, он друг молодости, мечты. С нежной заботой относится он к Нине, Треплеву, Маше. Его ирония изящна, снисходительна тогда, когда перед ним не мерзавцы, не хамы,— к этим Дорн беспощаден: вспомним его' характеристику отца Нины, его отно­шение к Шамраеву. Он всегда был обворожиггельным, прекрасно воспитанным человеком. У него есть своя трудовая гордость, он доволен тем, что он превосход­ный врач. А для Чехова превосходный врач — это всегда человек, любящий людей. Не случайно, конеч­но, Чехов вкладывает в уста Дорна мудрые оценки творчества Треплеваг. Дорн — справедливый судья.

Не нужно думать, что ироническое отношение Дорна к просьбам Сорина о лечении означает равно­душие. Нет, умный врач, тонкий наблюдатель жизни и знаток людей, Дорн отлично понимает, что лечением

125

Сорина могло бы быть лишь изменение его жиз­ни. Сорит; страдает и болен оттого, что принужден жить в деревне, а не в городе, он не выносит дере­венской жизни, и «лекарство» тут возможно лишь од­но: деньги, которые Аркадина могла бы дать ему для жизни в -городе. Но денег она не дает, Дорм это от­лично понимает. А кроме того, в отношении Дорна к Сориту есть ирония мудрой старости над старостью, быть может, трогательной, но все же жалкой в своем бессильном бунте против законов природы. Конечно, нельзя признать правильным, что Дорн не хочет ле­чить Сорина. Это все же чудачество, непозволитель­ное для врача!. Дорн не сочувствует пустой, неудач­ной жизни Сорина — этого «человека, который хотел» и ничего не смог. Слишком много было тогда таких людей среди интеллигенции! И позднее раскаянье Сорина!, недовольство прожитой жизнью, жадное и — увы!—жалкое цепляние за жизнь, безнадежно испор­ченную1, — все это кажется Дорну пустым, праздным, недостойным серьезного человека. Жить надо серьез­но и умирать надо серьезно, а не по-шутовски—вот позиция Дорна. В его иронии над Сор иным есть и оттенок насмешки над генеральством Сорина: как бы там ни было, а этот «человек, который хотел» стать писателем, оратором и прочее, стал дейст­вительным статским советником, сделал карьеру. Он плыл по течению жизни, ои «хотел» несерьезно, безвольно, и его запоздалый «бунт» грустен и не­сколько смешон.


Дорн прожил настоящую жизнь. Пусть тогдашняя действительность не давала ему возможности разма­ха, но он был честным тружеником, at не карьеристом, он любил людей. Сорин— не живший человек, пото­му что жизнь его не была заполнена! любимым тру­дом.

В «Дяде Ване» Войницкий отвечает Соне, упре­кающей его в том, что в его годы он начал пить:

«Годы тут ни при чем. Когда! нет настоящей жиз­ни;, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего».

Дорн говорит Сорину, опьяняющему себя сигара­ми и вином: «Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, и Петр Николаевич плюс еще кто-то; у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, KIHK к третьему лицу — он.

Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, ai я? Я прослужил по судебно­му ведомству двадцать восемь лет, но еще не жил, ничего не испытал в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и поэтому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары. Мот и все».

Иными словами, «когда нет настоящей жизни, то живут миражами». Пристрастие Маши к табаку и водке — явление того же порядка.

Остается сказать еще об одном персонаже — учи­теле Медведенко. Чехов выразил в этом образе свою застенчивую, виноватую и страстную любовь к «ма­леньким» людям, приниженное положение которых иызывало в нем чувство стыда и возмущения.

«Знаете, — -говорил Антон Павлович Горькому, — когда я вижу учителя, — мне делается неловко перед ним за его робость и за то, что он плохо одет, мне кажется, что в этом убожестве учителя и сам я чем-то виноват... серьезно!» '

Вспомним образ сельской учительницы из рассказа Чехова «На подводе», и мы поймем, какую боль ис­пытывал Антон Павлович, видя приниженное положе­ние людей, занятых святым трудом, заброшенных в глухие села, вынужденных сносить хамство, грубость тупого начальства,, лавочников, кулаков.


1 Комичность постоянных разговоров Медведенко о его нищенском жаловании окрашена грустью Чехова. Это не значит, что исполнитель роли Медведенко дол­жен -строить грустный образ «маленького» человека,— нет, Чехов далек от сентиментальности. Не надо бояться комедийноети ни в изображении маниакаль­ного характера жалоб Медведенко на трудную жизнь, ни в передаче его речи, представляющей собою язык полуинтеллигентного чело-века, злоупотребляющего иностранными, газетными словами. Надо только, что бы юмор был дружеский, надо по-настоящему сочув­ствовать честному, простому, хорошему человеку. Медведенко вовсе не глуп, но он до такой степени за­бит трудностями своей жизни, чтс» только о ник и способен говорить. Кстати, есть большая правда в его критике пьесы Треплева и в его замечании о том, что нельзя отделять дух от материи (чем занимались, как известно, декаденты), и в заявлении, что, мол, следо­вало «описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат—• учитель. Трудно, трудно жи­вется!» Тут, конечно, звучит и юмор: Медведенко сводит все разговоры к тяжелой доле учителя. Но есть в этих 'Словах и настоящая, простая правда: не имеет права художник уходить от реальной жизни, от повседневных забот и страданий обыкновенных- лю­дей. Сам Чехов никогда не забывал о трудной жизни простых людей.

6. НИНА ЗАРЕЧНАЯ И ЛИКА МИЗИНОВА

Быть может, еще и потому так много любви в «Чайке», что большая любовь, казалось, готова была в то время войти в жизнь самого Чехова.

Антон Павлович жил в те годы в своем имении Мелихово, недалеко от Серпухова. Частой гостьей в Мелихове была Лика Мизинова!— молодая девушка, готовившаяся стать оперной актрисой.

Т. Л. Щепкша-Куперник, тоже бывавшая частой гостьей в Мелихове, рассказывает в своих воспомина­ниях, что Лика — Лидия Стахиевна Мизинова — была „ «девушкой необыкновенной красоты, настоящая «Ца-| ревна Лебедь» из русской сказки; ее пепельные вьющиеся волосы, чудесные серые глаза под .очень темными бровями, ее необыкновенная мягкость и не­передаваемая прелесть, в соединении с полным отсут-


ствием ломанья и даже слегка суровой простотой, де­лали ее обаятельной»1.

Их отношения были на грани любви. Но Антон Павлович не делал решающего шага. Лика умела пходитб в тот шутливо-иронический тон, которым он окрашивал их отношения. В своих письмах друг к другу оба они непрестанно шутят. Этот тон, однако, не мог удовлетворить ее. Ей было все труднее справ­ляться со своим чувством. В одном ив писем она ре­шается даже обратиться к нему с просьбой помочь ей в борьбе с самой собою:

«Вы отлично знаете, как я отношусь к вам, а по­тому я .нисколько не стыжусь и писать об этом. Знаю также и ваше отношение, или снисходительное, или полное игнорирования. Самое мое горячее желание — вылечиться от этого ужасного состояния, в котором нахожусь, но это так трудно самой. Умоляю вас, по­могите мне, не зовите, меня к себе, не видайтесь со мной. Для вас это не так важно, а мне, может быть, это' и поможет вас забыть...»2

Оба сильно тянулись друг к другу. Но как только назревала «угроза» превращения их полудружбы, по­лувлюбленности в нечто гораздо более серьезное, так Чехов, подобно герою своего рассказа «У знакомых», «по обыкновению разыгрывая все в шутку». Он по­могал Лике, но не тем способом, о котором она про­сила его: не прекращением встреч, а шуткой. Он по­могал ей «разрядить» напряжение ее чувства к тему, чтобы ей легче было поверить, что ее чувство не слишком серьезно.

Прошло время, и Лика уже более или менее спо­койно могла вспоминать о том, что была «дважды отвергнута» Чеховым.

А с ним происходило, невидимому, нечто близкое тому, что так часто происходит с его героями, отка­зывающимися от «всепоглощающего» личного счастья.

У него -вовсе не было ясного, продуманного решс

У него вовсе не было ясного, продуманного рещг ния — бежать от любви. Нет, как раз в период друж бы с Лико!й мы встречаем в его 'письмах и такие при знания: «Скучно без большой любви», и размышлении! о том, что следовало бы ему жениться. Он думал о возможности и большой любви и женитьбы. И все же предпочел «разыграть все в шутку». Возможно, чк> впоследствии, когда он писал «Чайку», он вложил свою грусть и об этой отвергнутой им любви в слоил Тригорина: «Я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в про-странство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни».


А далее, как правильно указывает один из биогрл фав Чехова — Ю. Соболев, впервые опубликовавши! П письма Л. Мизиновой к Антону Павловичу', события развернулись так, что дали Чехову сюжет для «Чай­ки». «Дважды отвергнутая» им Лика бросилась в но­вое увлечение. Писатель Потапенко, отличный скри­пач, часто посещал Мелихово. Устраивались дуэты, Лика пела. Было много музыки, много поэзии в Ме­лихове, с его озером, парком. Лика (влюбилась в По­тапенко, — может быть, «с горя»... «А я... окончатель­но влюблена в Потапенко, — пишет она Антону Пав­ловичу. — Что же делать, папочка? Вы все-таки всег­да сумеете отделаться от меня и свалить за дру­гого» 2.

Жена Потапенко походила по характеру на Арка-дину. А все поведение Потапенко в истории с Ли-кой — на поведение Тригорина в> его отношениях с Ниной. Юная девушка, мечтающая о сцене, женатый писатель, который не смог ни отказаться от любви девушки, ни дать ей настоящую любовь, — такова сю­жетная основа «Чайки», заимствованная ив той дра­мы, которая завязалась в Мелихове.

Лика выдержала обрушившиеся на нее испытания. Есть основания думать, что даже в период ее страстного увлечения Потапенко в ее душе оставался жшил'м другой образ — образ человека, гораздо глуб­же чувствовавшего ее обаяние, гораздо серьезнее от­носившегося к ней и не пожелавшего разменять свое чувство на мелкую монету мимолетного романа.

История несчастной любви Лики Мизиновой объ­ясняет нам и происхождение сюжета «Чайки» и сек­рет зарождения некоторых главных образов пьесы, в частности образа Тригорина. Так же как в чувствах Лики образ Чехова и затем образ Потапенко слива­лись в один образ ее отвергнутой любви, так и в «Чайке» образ Тригорина содержит в себе и Чехова и... Потапенко, как ни странно сочетание двух столь несоизмеримых величин. Для Чехова же это сочета­ние (было вполне естественным, потому что он смотрит на события, развертывающиеся в «Чайке», прежде всего глазами Нины Заречной, а значит, и глазами Лики Мизиновой. Мысли Тригорина о литературе, его тоска писателя, гражданина, патриота — все это че­ховское. Его поведение в отношениях с Ниной Зареч­ной и Аркадиной — потапенковское. Впрочем, разу­меется, было бы неверно^ механически «делить» Три­горина на две части — писательскую и личную, как неверно было бы и сводить этот образ к прототипам. Тригорин — нечто третье, иное по сравнению со свои­ми прототипами. Чехов очень не хотел, чтобы его Тригорин воспринимался как фотография реального лица, и был огорчен тем, что » сюжете его пьесы многие узнали историю романа Потапенко и Лики Мизиновой. Он писал о «Чайке»: «Если в самом деле похоже, что в ней изображен Потапенко, то, конечно, ставить и печатать ее нельзя».

«Чайка», как мы знаем, провалилась на сцене Александрийского театра не по этим причинам.

Провал «Чайки» тяжело отозвался на здоровье Чехова, но не смог надломить его творческую волю.