birmaga.ru
добавить свой файл

1 2 ... 11 12
НОВЫЙ НАУЧНЫЙ ДУХ1


Введение

Принципиальная сложность научной философии

План работы

После Уильяма Джемса часто повторяли, что всякий образованный человек неизбежно следует метафизике. Нам представляется, что более справедливо иное: вся­кий человек, стремящийся к культуре научного мышле­ния, опирается не на одну, а на две метафизики, причем обе они естественны, в равной степени убедительны, глубоко укоренены и по-своему последовательны, хотя одновременно и противоречат друг другу. Обозначим (в виде предварительной пометки) эти две фундамен­тальные философские сущности, спокойно уживающие­ся в современном научном сознании, классическими терминами “рационализм” и “реализм”. И чтобы убе­диться в их мирном сосуществовании, задумаемся над следующим постулатом научной философии: “Наука есть продукт человеческого духа, создаваемый в соот­ветствии с законами нашего мышления и адаптирован­ный к внешнему миру. Посему она представляет два аспекта — субъективный и объективный, — в равной мере необходимые ей, ибо мы не в состоянии изменить, несмотря ни на что, ни законы нашего духа, ни законы мироздания”2. Поразительное метафизическое заявле­ние, могущее привести как к некоему удвоенному ра­ционализму, способному обнаружить в законах миро­здания законы нашего духа, так и к универсальному реализму, накладывающему печать абсолютной неизме­няемости на “законы нашего духа”, воспринятые как часть законов мироздания.

Нет сомнения, что научная философия не прошла еще стадии очищения после вышеприведенного утверж­дения Э. Бути. Нетрудно показать, как, с одной сторо­ны, самый решительный рационалист исходит подчас в своих научных суждениях из опыта действительности, которой он фактически не знает, а с другой — самый непримиримый реалист прибегает к подобным же упро-

28

щениям. Но равным образом можно сказать и то, что для научной философии нет ни абсолютного реализма, ни абсолютного рационализма, и поэтому научной мыс­ли невозможно, исходя из какого-либо одного философ­ского лагеря, судить о научном мышлении. Рано или поздно именно научная мысль станет основной темой философской дискуссии и приведет к замене дискурсив­ных метафизик непосредственно наглядными. Ведь ясно, например, что реализм, соприкоснувшийся с научным сомнением, уже не останется прежним реализмом. Так же как и рационализм, изменивший свои априорные по­ложения в связи с расширением геометрии на новые области, не может оставаться более закрытым рациона­лизмом.


Иначе говоря, мы полагаем, что было бы весьма полезным принять научную философию как она есть и судить о ней без предрассудков и ограничений, привно­симых традиционной философской терминологией. На­ука действительно создает философию. И философия также, следовательно, должна суметь приспособить свой язык для передачи современной мысли в ее дина­мике и своеобразии. Но нужно помнить об этой стран­ной двойственности научной мысли, требующей одно­временно реалистического и рационалистического язы­ка для своего выражения. Именно это обстоятельство побуждает нас взять в качестве отправного пункта для размышления сам факт этой двойственности или мета­физической неоднозначности научного доказательства, опирающегося как на опыт, так и на разум и имею­щего отношение и к действительности, и к разуму.

Представляется вместе с тем, что объяснение дуа­листическому основанию научной философии найти все же не трудно, если учесть, что философия науки — это философия, имеющая применение, она не в состоянии хранить чистоту и единство спекулятивной философии. Ведь каким бы ни был начальный момент научной деятельности, она предполагает соблюдение двух обя­зательных условий: если идет эксперимент, следует раз­мышлять; когда размышляешь, следует экспериментировать. То есть в любом случае эта деятельность свя­зана с трансценденцией, с выходом за некие границы. Даже при поверхностном взгляде на науку бросается в глаза эта эпистемологическая ее разнонаправленность, отводящая феноменологии место как бы под

29

двойной рубрикой — живой наглядности и понимания, или, иначе говоря, реализма и рационализма. Причем если бы мы могли оказаться при этом (в соответствии с самой устремленностью научного духа) на передовой линии научного познания, то мы бы увидели, что современная наука как раз и представляет собой настоя­щий синтез метафизических противоположностей. Во всяком случае, смысл эпистемологического вектора представляется нам совершенно очевидным. Он, без­условно, ведет от рационального к реальному, а вовсе не наоборот, как учили все философы, начиная с Ари­стотеля и кончая Бэконом. Иначе говоря, использова­ние научной мысли для анализа науки, ее применение (l'application) видится нам по существу как реализа­ция. И мы постараемся раскрыть в данной работе имен­но этот аспект научной мысли. То есть то, что мы будем называть реализацией рационального или, в более об­щей форме, реализацией математического.


Между прочим, хотя эта потребность в применении несколько более скрыта в сфере чистой математики, она ощутима и в ней. Она привносит и в математиче­ские науки (внешне однородные) элемент метафизиче­ской двойственности, провозвестником которой была полемика между реалистами и номиналистами. Поэто­му, если порой и осуждают поспешно математический реализм, то лишь по той причине, что очарованы гран­диозными просторами формальной эпистемологии, ра­ботой математических понятий “в пустоте”. Однако, если не игнорировать неоправданно психологию матема­тического творчества, то очень скоро приходит понима­ние того, что в активности математического мышления имеется нечто большее, чем формальная способность к вычислениям, и что любая чистая идея дублируется в психологическом применении примером, за которым раскрывается реальность. То есть при размышлении о работе математика обнаруживается, что он всегда проводит некое распространение полученного знания на область реального и что в самой сфере математики реальность проявляется в своей существенной функции: будит мысль. В более или менее тонкой форме, в более или менее неотчетливых действиях математический реа­лизм рано или поздно усложняет мысль, восстанавли­вает ее психологическую преемственность, раздваивает в конечном счете духовную активность, придавая ей

30

и здесь (как повсюду) форму дуализма субъективного и объективного.

Поскольку нас интересует прежде всего философия естественных, физических наук, нам следует рассмот­реть реализацию рационального в области физического опыта. Эта реализация, которая отвечает техниче­скому реализму, представляется нам одной из харак­терных черт современного научного духа, совершенно отличного в этом отношении от научного духа предше­ствовавших столетий и, в частности, весьма далекого от позитивистского агностицизма или прагматистской терпимости и, наконец, не имеющего никакого отноше­ния к традиционному философскому реализму. Скорее здесь речь идет о реализме как бы второго уровня, про­тивостоящем обычному пониманию действительности, находящемуся в конфликте с непосредственным; о ре­ализме, осуществленном разумом, воплощенном в эксперименте. Поэтому корреспондирующая с ним реальность не может быть отнесена к области непозна­ваемой вещи в себе. Она обладает особым, ноуменальным богатством. В то время как вещь в себе получает­ся (в качестве ноумена) посредством исключения фено­менальных, являющихся характеристик, нам представ­ляется очевидным, что реальность в смысле научном создана из ноуменальной контекстуры, предназначенной для того, чтобы задавать направления экспериментиро­ванию. Научный эксперимент представляет собой, сле­довательно, подтвержденный разум. То есть этот новый философский аспект науки подготавливает как бы вос­произведение нормативного в опыте: необходимость экс­перимента постигается теорией до наблюдения, и зада­чей физика становится очищение некоторых явлений с целью вторичным образом найти органический ноумен. Рассуждение путем конструирования, которое Гобло обнаружил в математическом мышлении, появляется и в математической и экспериментальной физике. Всё учение о рабочей гипотезе нам кажется обреченным на скорый закат: в той мере, в какой такая гипотеза пред­назначена для экспериментальной проверки, она долж­на считаться столь же реальной, как и эксперимент. Она реализуется. Время бессвязных и мимолетных ги­потез прошло, как и время изолированных и курьезных экспериментов. Отныне гипотеза — это синтез.


Если непосредственная действительность — это про-

31

стая предпосылка для научной мысли и более не объект познания, то следует перейти от описания того, что происходит, к теоретическому комментарию этого происходящего. Столь пространная оговорка удивляет, конечно, философа, который всегда хотел, чтобы объяс­нение ограничивалось распутыванием сложного, пока­зом простого в составном. Однако подлинно научная мысль метафизически индуктивна: как мы покажем в дальнейшем, она, напротив, находит сложное в простом, устанавливает закон, рассматривая отдельный факт, правило, пример. Мы увидим, с какой широтой обобще­ний современная мысль осваивает специальные знания; мы продемонстрируем некий род полемического обобще­ния, присущего разуму по мере того, как он переходит от вопросов типа “почему” к вопросам типа “а почему нет?”. Мы предоставим место паралогии наряду с ана­логией и покажем, что за прежней философией “как” в сфере научной философии появляется философия “а почему бы нет”. Как говорит Ф. Ницше: все самое главное рождается вопреки. Это справедливо как для мира мышления, так и для мира деятельности. Всякая новая истина рождается вопреки очевидности, как и всякий новый опыт — вопреки непосредственной очевид­ности опыта.

Итак, независимо от знаний, которые накапливаются и вызывают поступательные изменения в сфере научной мысли, мы обнаруживаем причину фактически неисчер­паемого обновления научного духа, нечто вроде свой­ства метафизической новизны, лежащей в самой его сущности. Ведь если научная мысль способна играть двумя противоположными понятиями, переходя, напри­мер, от евклидовых представлений к неевклидовым, то она действительно как бы пропитана духом обновления. Если думают, что здесь речь идет лишь о выразитель­ных средствах, более или менее удобном языке, тогда намного меньше внимания придавалось бы этому рас­цвету новых языков. Однако если думать — что мы и попытаемся доказать, — что эти средства являются в какой-то мере выразительными, а в какой-то наводя­щими, подсказывающими, и что они ведут к более или менее полным реализациям, то нужно придавать этим расширениям сферы математики совершенно иной вес. Мы будем настаивать на дилемматичном значении но­вых учений, таких, как неевклидова геометрия, неархи-


32

медова концепция измерения, неньютонова механика Эйнштейна, немаксвеллова физика Бора и арифметика некоммутативных операций, которую можно было бы назвать непифагоровой. В философском заключении к нашей работе мы постараемся дать общую характери­стику некартезианской эпистемологии, которая, на наш взгляд, прямо подтверждает новизну современного на­учного духа.

Чтобы избежать возможных недоразумений, сделаем одно замечание. В отрицании прошлого нет, естествен­но, никакой самопроизвольности, и не стоит надеяться найти некий способ сведéния, который позволит логи­чески вернуть новые доктрины в рамки прежних. Речь идет о подлинном расширении. Неевклидова геометрия создана не для того, чтобы противоречить евклидовой. Скорее она представляет собой некий добавочный фак­тор, который и открывает возможность обобщения, за­вершения геометрического мышления, включения евкли­довой геометрии в своеобразную пангеометрию3. По­явившаяся на границе евклидовой, неевклидова геомет­рия обрисовывает “снаружи” с высвечивающей точ­ностью границы прежнего мышления. То же относится и ко всем новым формам научной мысли, которые как бы начинают, после своего появления, освещать обрат­ным светом темные места неполных знаний. На протя­жении нашего исследования мы будем постоянно встре­чаться с этими характеристиками расширения, включе­ния в себя прошлого, индукции, обобщения, дополнения, синтеза, цельности. То есть с заместителями идеи но­визны. И эта новизна обладает действительной глуби­ной — это не новизна некоей находки, а новизна метода.

Перед лицом такого эпистемологического цветения можно ли продолжать твердить о некоей далекой Реаль­ности, реальности туманной, непроницаемой, иррацио­нальной? Ведь это значило бы забыть о том, что науч­ная реальность уже находится в диалектическом отно­шении с научным Разумом. После того как на протяже­нии многих веков продолжался диалог между Миром и Разумом, нельзя более говорить о немых экспери­ментах. Для того чтобы считалось, что эксперимент решительно противоречит выводам некоторой теории, необходимо, чтобы нам были показаны основания этого противоречия. Современного физика трудно обескура-


33

жить отрицательным экспериментальным результатом. Майкельсон умер, так и не найдя условий, которые могли бы, по его мнению, исправить его опыт по обна­ружению эфира. Однако на той же основе отрицатель­ного результата его экспериментов другие физики остроумно решили, что, будучи отрицательными в си­стеме Ньютона, эти экспериментальные результаты могут рассматриваться в качестве позитивных в систе­ме Эйнштейна, доказав тем самым на практике спра­ведливость философии “почему бы нет”. Таким обра­зом, хорошо поставленный опыт всегда позитивен. Но этот вывод вовсе не реабилитирует идеи абсолютной позитивности опыта вообще, поскольку опыт может считаться хорошим, только если он полон, если ему предшествовал его проект, разработанный, исходя из принятой теории. В конечном счете, условия, в которых проходит эксперимент, — это условия экспериментиро­вания. Этот простой нюанс вносит совершенно новый аспект в научную философию, поскольку он обращает внимание на технические трудности, которые нужно преодолеть, чтобы реализовать теоретически обдуман­ный проект. Изучение реальности действительно что-то дает лишь тогда, когда оно подсказано попытками реа­лизации рационального.

Иначе говоря, если мы задумаемся над характером научной деятельности, то обнаружим, что реализм и рационализм как бы постоянно обмениваются советами. По одиночке ни один, ни другой из них не могут пред­ставить достаточных с точки зрения науки свидетельств; в области физических наук нет места для такого вос­приятия явления, которое одним ударом обозначило бы основания реальности, но точно так же нет места и для рационального убеждения — абсолютного и оконча­тельного, которое обеспечило бы наши методы экспери­ментальных исследований фундаментальными катего­риями. Здесь причина методологических новаций, о чем мы еще будем говорить ниже. Отношения между тео­рией и опытом настолько тесны, что никакой метод — экспериментальный или рациональный — не может со­хранить в этих условиях свою самостоятельную цен­ность. Более того, можно пойти дальше, сказав: самый блестящий метод кончает тем, что утрачивает свою плодотворность, если не обновляют объекта его приме­нения.


34

Следовательно, эпистемология должна занять свое место как бы на перекрестке дорог, между реализмом и рационализмом. Именно здесь она может приобрести новый динамизм от этих противостоящих друг другу философских направлений; двойной импульс, следуя которому наука одновременно упрощает реальное и усложняет разум. Дорога, которая ведет от объясняе­мой реальности к прилагаемой мысли, тем самым со­кращается. И именно идя по этой сокращенной дороге, стоит, на наш взгляд, развертывать всю педагогику доказательства, которая, как мы покажем это в послед­ней главе, является единственно возможной психологией научного духа.

В еще более общем виде вопрос можно сформули­ровать так: нет ли определенного смысла в том, чтобы перенести главную метафизическую проблему — относи­тельно реальности внешнего мира — в саму область на­учной реализации? Почему нужно всегда исходить из противоположности между неопределенной Природой и активным Духом и считать, даже не обсуждая этого, что педагогика инициации4 и психология культуры — одно и то же, смешивать их между собой? Какое са­момнение, полагаясь лишь на собственное Я, исходя из себя самого, пытаться воссоздать Мир за один час! Как можно надеяться постигнуть это простое и лишен­ное всяких характеристик Я, не обращаясь к суще­ственной для него активности в сфере объективного по­знания? Для того чтобы отделаться от этих элемен­тарных вопросов, нам будет достаточно рассмотреть проблемы науки на фоне проблем психологии научного духа, подходя к проблеме объективности как к наибо­лее трудной педагогической задаче, а не принимая ее как совокупность первичных данных.

Пожалуй, именно в сфере научной деятельности яс­нее всего проглядывает двойной смысл идеала объек­тивности, реальный и одновременно социальный аспект объективации. Как говорит А. Лаланд5, наука направ­лена не только на “ассимиляцию вещей среди вещей, но также и, прежде всего, на ассимиляцию мыслящих индивидов среди других мыслящих индивидов”. То есть без этой последней ассимиляции не было бы, так ска­зать, никакой проблемы. Перед лицом самой сложной реальности, если бы мы были предоставлены самим се­бе, мы искали бы знания в области чувственно-нагляд-


35

ного, прибегая к силе памяти, и мир был бы нашим представлением. Напротив, если бы мы целиком были привязаны к обществу, то искали бы знания только на стороне всеобщего, полезного, пригодного, и мир стал бы нашим соглашением. На самом же деле научная истина есть предсказание или, лучше сказать, предна­чертание. Мы приглашаем мыслящих индивидов к объ­единению, провозглашая научную новость, переводя од­ним шагом мысль в эксперимент, связывая ее с экспе­риментом в процессе проверок: таким образом, научный мир есть наша верификация. По ту сторону субъекта, по эту сторону непосредственного объекта современная наука базируется на проекте. В научном мышлении рас­суждение субъекта об объекте всегда принимает форму проекта.

Вместе с тем было бы, конечно, ошибкой пытаться извлечь аргументы из факта редкости действительных открытий, которым предшествуют поистине прометеев­ские усилия, ибо появление даже самой скромной науч­ной идеи не обходится без неизбежной теоретической подготовки. Как мы писали в нашей предыдущей рабо­те, реальное доказывают, а не показывают. Это осо­бенно справедливо, когда идет речь об органическом явлении. К объекту, выступающему в виде комплекса отношений, применимы многие методы. Объективность может быть вырвана из социальных характеристик ар­гументации. К ней можно прийти, только показав дискурсивно и в подробностях метод объективации.

Этот тезис касательно предваряющего доказатель­ства, лежащий, как мы полагаем, в основе всякого объ­ективного познания, тем более очевиден применитель­но к научной области! Уже наблюдение нуждается в целой совокупности предосторожностей, которые обязы­вают нас подумать, прежде чем наблюдать, которые, во всяком случае, меняют первоначальный взгляд на ве­щи, так что первичное наблюдение никогда не являет­ся удовлетворительным. Научное наблюдение всегда полемично: оно или подтверждает, или опровергает не­который предварительный тезис, исходную схему, план наблюдения; оно показывает, доказывая; оно иерархизирует видимые признаки; оно трансцендирует непо­средственное; оно перестраивает реальное после того, как перестроены собственные схемы. Естественно, что при переходе от наблюдения к эксперименту полемич-


36

ный характер познания становится еще более явным. Поэтому нужно, чтобы феномен был отсортирован, отфильтрован, очищен, пропущен через жернова инстру­ментов, спроецирован на плоскость инструментов. Ин­струменты — суть не что иное, как материализованные теории. Из них выходят явления, которые на любой своей части несут теоретическую печать.

Если рассматривать отношение между научным фе­номеном и научным ноуменом, то речь не может идти более об отдаленной и праздной диалектике; мы имеем здесь дело с движением противоположностей, которые после некоторого исправления проектов всегда имеют тенденцию к действительной реализации ноумена. Ис­тинная научная феноменология есть в сущности своей феноменотехника. Она усиливает то, что раскрыла за поверхностью являющегося. Она обучается на том, что конструирует. Чудотворный разум рисует свои картины вслед за схемами своих чудес. Наука рождает мир не посредством магических импульсов, имманентных реальности, а посредством импульсов — импульсов рациональных, имманентных духу. Сформировав в итоге первоначальных усилий научного духа основу для изоб­ражения мира, духовная активность современной науки начинает конструировать мир по образцу разума. Научная деятельность целиком посвящена реализации рациональных ансамблей.

Мне думается, именно в этой активности техниче­ской идеи можно найти наилучшую меру существенной метафизической дихотомии, резюмированной во второй метафизической дилемме Ш. Ренувье, названной им дилеммой субстанции. Эта дилемма имеет решающее значение, поскольку определяет все остальные. Ренувье формулирует ее так: либо “субстанция — это... логиче­ский субъект качеств и неопределяемых отношений”, либо “субстанция — это бытие в себе, и в качестве та­ковой она неопределима и непознаваема”6. Между двумя терминами этой дилеммы техническая наука вводит, на наш взгляд, третий термин — осуществленное существительное (le substantif substantialisй). Говоря в общей форме, существительное, как логический субъект, становится субстанцией, как только обретает некое си­стемное, ролевое качество. Мы увидим на последующих страницах, как научная мысль конструирует таким об­разом целостности, которые объединяются посредством


37

согласующих функций. Например, группировка атомов в веществе органической химии, получаемая посред­ством синтеза, позволяет нам ближе понять этот пере­ход от логической химии к химии субстанциалистской, от первого смысла образа, использованного Ренувье, ко второму его смыслу. Точно так же и диа­лектика физической науки уже в силу того факта, что она оказывается действующей между более сближен­ными, менее разнородными полюсами, представляется нам более поучительной, чем массивная диалектика традиционной философии. Именно научная мысль от­крывает возможность более глубокого изучения психо­логической проблемы объективации.

* * *

Анализ современной научной мысли и ее новизны с позиций диалектики — такова философская цель этой небольшой книги. То, что нас поражало с самого нача­ла, так это тот факт, что тезису о единстве науки, про­возглашаемому столь часто, никогда не соответствовало ее стабильное состояние и что, следовательно, было бы опасной ошибкой постулировать некую единую эпистемологию.

Не только история науки демонстрирует нам аль­тернативные ритмы атомизма и энергетизма, реализма и позитивизма, прерывного и непрерывного; не только психология ученого в своих поисковых усилиях осцил­лирует все время между тождеством закона и разли­чием вещей; буквально в каждом случае и само науч­ное мышление как бы подразделяется на то, что долж­но происходить и что происходит фактически. Для нас не составило никакого труда подобрать примеры, кото­рые иллюстрируют такую дихотомию. И мы могли бы разобрать их; в таком случае научная реальность в каждой из своих характеристик предстала бы как точ­ка пересечения двух философских перспектив; эмпири­ческое исправление оказалось бы всегда соединено при этом с теоретическим уточнением; так химическое ве­щество очищают, уточняя его химические свойства; в зависимости от того, насколько явно выражены эти свойства, вещество и характеризуется как чистое.

Но ставит ли эта диалектика, к которой нас пригла­шает научное явление, метафизическую проблему, от-


38

носящуюся к духу синтеза? Вот вопрос, на который мы не в состоянии оказались ответить. Разумеется, при обсуждении всех сомнительных вопросов мы намечали условия синтеза всякий раз, когда появлялась хоть ка­кая-то возможность согласования — экспериментального или теоретического. Но это согласование всегда каза­лось нам компромиссом. И к тому же (что весьма су­щественно) оно отнюдь не снимает того дуализма, что отмечен нами и существует в истории науки, педагоги­ческой традиции и в самой мысли. Правда, эту двой­ственность, возможно, удается затушевать в непосред­ственно воспринимаемом явлении, приняв в расчет слу­чайные отклонения, мимолетные иллюзии — то, что противостоит тождеству феномена. Но ничего подобного не получится, когда следы этой неоднозначности обна­руживаются в научном явлении. Именно поэтому мы и хотим предложить нечто вроде педагогики неоднознач­ности, чтобы придать научному мышлению гибкость, необходимую для понимания новых доктрин. Поэтому, на наш взгляд, в современную научную философию должны быть введены действительно новые эпистемологические принципы. Таким принципом станет, например, идея о том, что дополненные свойства должны обяза­тельно быть присущими бытию; следует порвать с мол­чаливой уверенностью, что бытие непременно означает единство. В самом деле, ведь если бытие в себе есть принцип, который сообщается духу — так же как ма­тематическая точка вступает в связь с пространством посредством поля взаимодействий, — то оно не может выступать как символ какого-то единства.

Следует поэтому заложить основы онтологии допол­нительного, в диалектическом отношении менее жест­кие, чем метафизика противоречивого.

* * *

Не претендуя, разумеется, на разработку метафи­зики, которую можно было бы использовать в качестве основы современной физики, мы попытаемся придать больше гибкости тем философским подходам, которые используются обычно, когда сталкиваются с лаборатор­ной Реальностью. Совершенно очевидно, что ученый больше не может быть реалистом или рационалистом в духе того типа философа, который считал, что он спо­собен сразу овладеть бытием — в первом случае каса-


39


тельно его внешнего многообразия, во втором — со сто­роны его внутреннего единства. С точки зрения ученого, бытие невозможно ухватить целиком ни средствами эксперимента, ни разумом. Необходимо поэтому, чтобы эпистемолог дал себе отчет о более или менее подвиж­ном синтезе разума и опыта, даже если этот синтез и будет казаться с философской точки зрения неразре­шимой проблемой.

В первой главе нашей книги мы рассмотрим именно это диалектическое раздвоение мысли и ее последую­щий синтез, обратившись к истокам неевклидовой гео­метрии. Мы постараемся сделать эту главу возможно короче, ибо наша цель в наиболее простой и ясной форме показать диалектическое движение разума.

Во второй главе с этих же позиций мы расскажем о появлении неньютоновой механики.

Затем мы перейдем к менее общим и более трудным вопросам и коснемся следующих одна за другой дилемматичных проблем: материя и излучение, частицы и волны, детерминизм и индетерминизм. При этом мы обнаружим, что последняя дилемма потрясает сами основы нашего представления о реальности и придает ему странную амбивалентность. В связи с этим мы мо­жем спросить, действительно ли картезианская эпистемология, опирающаяся в своей сущности на тезис о про­стых идеях, достаточна для характеристики современной научной мысли? Мы увидим, что дух синтеза, вдохнов­ляющий современную науку, обладает совершенно иной глубиной и иной свободой, нежели картезианская слож­ность, и попытаемся показать, как этот дух широкого и свободного синтеза порождает в сущности то же диалектическое движение мысли, что и движение, вы­звавшее к жизни неевклидовы геометрии. Заключитель­ную главу мы назовем поэтому некартезианской эпистемологией.

Естественно, мы будем пользоваться любой возмож­ностью, чтобы подчеркнуть новаторский характер со­временного научного духа. Это будет иллюстрироваться, как правило, путем сопоставления двух примеров, взя­тых соответственно из физики XVIII или XIX в. и фи­зики XX в. В результате современная физическая наука предстанет перед нами не только в деталях кон­кретных разделов познания, но и в плане общей струк­туры знания, как нечто неоспоримо новое.


ГЛАВА 1

Дилеммы философии геометрии

Трудно рассчитывать, что нам удастся в небольшой главе рассказать о той поразительной эволюции, кото­рая произошла в философии геометрии за прошедшее столетие. Однако, поскольку именно в сфере геометри­ческого мышления диалектика и синтез проявляют себя яснее, систематичнее, чем в любой другой области на­учного мышления, следует предпринять подобную по­пытку. Для этого мы должны последовательно рассмот­реть две проблемы, не упуская из виду психологической стороны дела.

Во-первых, раскрыть действительную диалектику мысли, благодаря которой появляется неевклидово вú­дение мира; диалектику, вновь открывшую рациона­лизм и сумевшую потеснить тем самым психологию за­крытого разума, опиравшегося на неизменные аксиомы.

Во-вторых, нам нужно выявить возможные условия синтеза различных форм геометрии, что приведет нас, с одной стороны, к рассмотрению проблемы связей, су­ществующих между ними, а с другой — к характери­стикам идеи группы. При этом, поскольку последняя идея завоевала себе постепенно место в механике и физике, мы должны будем обратить особое внимание — под углом зрения синтеза — на связь теоретического и опытного аспектов в геометрической мысли. Нам пред­ставляется, что эпистемологическая проблема, которая появляется в связи с использованием неевклидовой геометрии в математической физике, в корне отличается от простой проблемы логичности. В этом смысле “фи­лософское заблуждение” А. Пуанкаре характеризует как бы суть этого отличия на фоне психологического переворота, совершенного новым научным веком. Мы коснемся этого “заблуждения” в параграфе III настоя­щей главы.

41


I

Наступлению эпохи смуты предшествовал длитель­ный период своего рода единства геометрической мыс­ли. Начиная с Евклида, в течение двух тысяч лет гео­метрия обрастала, несомненно, многочисленными до­бавлениями, но основа мышления оставалась прежней; можно было действительно поверить, что это базовое геометрическое мышление лежит в основе человеческого разума. Во всяком случае, создавая свое представление об архитектонике разума, Кант исходит из тезиса о не­изменном характере геометрической структуры. Но если геометрия разделяется, то ясно, что его представление могло сохраниться, только включив принципы такого разделения в сам разум, раскрыв рационализм, сделав его способным изменяться. В этой связи математическое гегельянство было бы историческим нонсенсом.


Короче говоря, нас не может не удивить, что диалек­тические тенденции появляются почти одновременно и в философии, и в науке. Очевидно, такова судьба чело­веческого разума. Как заметил Холстед (Halsted), “открытие неевклидовой геометрии в 1830 г. было неиз­бежным”. Рассмотрим вкратце, как в конце XVIII в. подготавливалось это открытие, не забывая об эпистемологической природе проблемы.

Еще Ж. Л. Д'Аламбер относился к постулату Евкли­да о параллельных как к теореме, требующей доказа­тельства. В том, что эта теорема соответствует истине, определенному математическому факту, никто не со­мневается. Другими словами, для всех геометров вплоть до XIX в. параллельные существуют. Обычный, повсе­дневный опыт оправдывал это понятие как непосред­ственно, так и путем следующих из него косвенных вы­водов. Вызывало, однако, ощущение неудовлетворен­ности то, что все еще не удалось связать эту простую теорему с совокупностью доказанных теорем; повторяю, само существование параллельных никогда не ставилось под сомнение. Как раз здесь, в этой скороспелой реалистской оценке ситуации, коренилось глубокое непони­мание сути проблемы. Это непонимание продолжает существовать даже тогда, когда намечается путь к от­крытию. Саккери (Saccheri) и Ламберт в XVIII в., Тауринус (Taurinus) и де Тилли (de Tilly) намного позже, в XIX в, все еще пытаются доказать тезис о параллель-



следующая страница >>