birmaga.ru
добавить свой файл

1 2
иерей Димитрий Кирьянов,


Тарасевич Иван

Европейская наука: мировоззрение нового времени.

Вычи­сления не обманули их: все происходит так, как они предсказали. Они записали законы, ими открытые; их и сегодня знают и по ним предсказывают... Господи, Боже истины, разве тот, кто знает это, уже не угоден Тебе? Несчастен человек, который, зная все, не знает Тебя; блажен, кто знает Тебя, даже если он не знает ничего дру­гого... Пусть он не знает, как вращается Большая Медведица; глупо сомневаться, что ему лучше, чем тому, кто измеряет небо, считает звезды, взвешивает вещества — и пренебрегает Тобою, который все расположил мерою, числом и весом1.

Блаженный Августин

Существует миф, который мы впитываем со школьной скамьи и для многих, к сожалению, этот миф остается актуальным до конца жизни. Это миф о том, что наука рождается, преодолевая мрак церковного мракобесия, и по мере секуляризации и обмирщения жизни и мышления людей рождается научная картина мира. И, как правило, когда люди сегодня задумываются о том, как связана религия и наука, рождение науки и христианство, то вспоминают тех, кого принято называть мучениками науки: Коперника, Галилея, Джордано Бруно. И на основании этих трех имен делают вывод о том, что христианство было враждебно рождению научной картины мира. Попробуем разобраться в этом вопросе.

Когда же рождается наука? Что вообще такое наука? Наука рождается там, где у человека появляются четкие методы, где исследователь осознает, каким путем он получил то или иное знание, каким путем он может его доказать, каким путем он может его опровергнуть и т.д2.

Первые четкие методы научного исследования рождаются с возникновением астрономии и механики. Тогда появляются метод математического моделирования и метод эксперимента. Поясним, что речь идет о методе математического моделирования физических процессов. Дело в том, что в античности существовала механика, математика, астрономия, но при этом ученые античности были глубоко убеждены, что математика плохо применима и, по сути, вообще не применима для описания физической реальности. Потому, что математика работает с идеальными формами, идеальными цифрами, т. е. миром идей, а мир материи, мир физической реальности не идеален. Здесь не бывает идеально прямых линий, идеальных окружностей, идеальных углов и т. д. И поэтому, когда Платон однажды узнал о том, что некие механики используют математику в своих расчетах, то был этим глубоко возмущен.


Дело в том, что для античности было характерно убеждение в том, что человеческое творение также не может быть идеальным. Соответственно механика есть искусство человеческого творчества. Именно механики, как люди творят свои приборы и инструменты. И именно из-за того, что свои творения механик изготовляет руками, они не идеальны, следовательно, математика здесь не может быть применима. И собственно на рубеже XVI – XVII веков ломается этот барьер и математика начинает соединяться с физикой. Появляется естественнонаучное знание, отличающееся от античного научного знания. В отличие от античного научного знания, естественнонаучное понимается как описывающее законы или процессы природы, дополнительно обосновывается в эксперименте и относится к таким идеальным объектам, которые входят в природу, написанную на языке математики. Само существование теперь понимается иначе, чем в античной науке, оно теперь не отделимо от творческой, инженерной деятельности человека3. Пожалуй, следует согласиться с мнением исследователя В.П. Визгина, о том, что, говоря о науке нового времени, необходимо иметь в виду именно математическое естествознание4. Именно тогда появляется наука в том качестве, в каком ее понимаем сейчас мы.

Но для того, чтобы произошла первая научная революция, чтобы появилась научная астрономия и научная механика, для этого в обществе должны были быть определенные предпосылки.

Была ли Церковь заинтересована в том, чтобы создавать научную астрономию? На первый взгляд нет. Потому, что христианство – это религия, причем религия строго монотеистическая, поэтому для религиозно настроенного ума важно обращаться к Богу, интересоваться не столько тем, как устроен Космос, а тем как найти Того, Кто этот Космос создал. И потому в Библии нет никакой космологии. В этом заключается разница между библейской картиной мира и языческой. В язычестве фундаментальный интерес представляет сакральная структура Космоса, где и какие духи обитают. В то же время человека, который настроен монотеистически, не интересует мир духов, ангелов и демонов, т. к. он, прежде всего, ищет Бога, для такого человека в принципе не важно как устроена Вселенная. Поэтому, действительно, собственного религиозного интереса к исследованию мира у христиан не было.


В пятом веке жил великий христианский философ, Блаженный Августин. Однажды он сказал так, как бы передавая свой ответ на вопрос Бога о том, что он желает знать, что он не желает знать ничего, кроме Бога и себя. Вот это строгий религиозный аскетизм – Бога и себя и больше ничего5. Но культура в целом не может существовать, ограничивая свою потребность знания только этими двумя предметами. Значит, конечно же, целостная культура должна включать в себя хоть какие-то представления и о природе. Средневековая европейская культура, несомненно, является целостной. В ней есть представление о природе. Но в таком случае возникает вопрос, откуда тогда средневековый человек их брал? Откуда средневековый человек черпал свои знания о природе, если из Библии их взять было нельзя? Средневековый человек в христианском мире очень боялся сказать что-либо, чего не сказано в авторитетных книгах. Так если в авторитетнейшей книге по имени Библия знаний о природе нет, тогда откуда же их можно взять? Из других книг. А именно из Аристотеля, Платона т. д. Но античная культура, это культура языческая или монотеистическая? Языческая.

Именно поэтому средневековье – это очень сложный конгломерат, и в течение всего средневековья в западной европейской культуре идет война между христианской закваской и целым массивом языческих натурфилософских знаний, почерпнутых из античности. Здесь имел место очень сложный процесс синтеза и борения. И в этой борьбе у Церкви появились свои интересы.

И так, действительно, вроде бы, сама по себе церковь не была заинтересована в развитии астрономии, но в той конкретной ситуации для Церкви создание научной картины мира и научной астрономии было чрезвычайно необходимо. И необходимо для изгнания языческого наследия из натурфилософии. Заинтересованность же со стороны Церкви в этом процессе была такова, что когда в семнадцатом веке англичанин Бойль сформулировал свой закон о сообщающихся сосудах, англиканская церковь включила этот закон в свои учебники Закона Божия. Причем, формулировка была такой, что поскольку господин Бойль доказал, что уровни жидкостей в сообщающихся сосудах меняются в зависимости от перепада давления, то, значит, атеисты не правы, когда утверждают, что душа человека смертна6.


Чтобы понять эту логику нужно знать и представлять себе античную физику, натурфилософию. К примеру, как Аристотель объяснял, почему летит стрела, которую выпустили из лука? Аристотель объяснял это так: тетива выталкивает стрелу, она движется вперед, резко раздвигает воздух, сзади возникает пустота, но природа не терпит пустоты, воздух схлопывается и толкает стрелу дальше. Ключевая фраза природа не терпит пустоты. Но сразу возникает вопрос, если природа не терпит пустоты, значит, она что-то терпит, что-то не терпит, значит, у природы есть душа. И, значит, природа одушевленная, а это уже шаг к анимизму и пантеизму. Для христианства это не приемлемый взгляд на мир. Поэтому нужно было расколдовать природу, лишить природу души. И здесь открытие Бойля было вполне своевременным. Бойль этим как бы показал всем, что дело в данном случаи не в какой то метафизике, а в простой физической реальности. Атеисты же в свою очередь размышляли следующим образом. Если природа не терпит пустоты, если у природы есть душа, значит человек и вода по сути одна и тоже субстанция, потому что у человека есть душа и у воды есть душа. Но вода ведь не будет отвечать на Страшном Суде за свои поступки, а человек? Почему такая несправедливость? И поэтому лучше на самом деле встать на такие позиции: я просто часть природы, у меня единая душа со всем миром, как вода не будет ни за что отвечать, так и я не буду ни за что отвечать на Страшном Суде. И вот против такого рода интерпретации и выступила англиканская Церковь в XVII веке. Итак, в течение всех средних веков Церковь занималась экзорцизмом, т. е. изгнанием дьявола из натурфилософии.

Таким образом, в таком культурно-широком смысле слова средневековье – это действительно борьба с языческими пережитками. Но эта борьба кончается провалом. Потому, что средневековье кончается Ренессансом. А Ренессанс – это резкая инъекция античного языческого наследия в организм европейской культуры.

Когда же рождается наука? XVI-XVII века. Наука родилась в эпоху, которая была реакцией на эпоху Возрождения. Маятник качнулся в другую сторону. Из предельного материализма эпохи Возрождения в XVI век, который являлся веком величайшего религиозного напряжения в истории Европы. Это век реформации и контрреформации. Значит, не в век ослабления религиозного чувства возникает наука, а в век максимального религиозного энтузиазма. Более того, необходимо было восстанавливать утраченные позиции. Язычество слишком широко разлилось, слишком велика была мода на магию, оккультизм, спиритизм и т. д. И тогда Церковь нуждается в союзнике. Вот поэтому в XVI веке Церковь была чрезвычайно заинтересована в создании научной, т. е. антимагической, антиоккультной картины мира.


Более того, чуть позже, к началу XVII века, уже сами ученые становится заинтересованными в освобождении науки от языческого наследия. Интересной в этом отношении представляется статья В.П. Визгина “Границы новоевропейской науки: модерн / постмодерн”, помещенная в сборнике “Границы науки”. Автор пишет о том, что к началу XVII века стал обнаруживаться все более явный разрыв новой механистической науки с спиритуалистическо-герметической традицией Возрождения. Это было обусловлено стремлением новой науки к автономии по отношению к указанной традиции, способной скомпрометировать ее в условиях Контрреформации. В этих уникальных условиях возник союз христианства и науки7.

Конечно, можно сказать так: да, пусть общество XVI века было религиозно, но те люди, что стояли у истоков науки, они были светски мыслящими людьми, они опередили свой век. Но это не правда. Это были люди, которые были весьма и весьма религиозны. Вспомните Ньютона, который пишет толкование на апокалипсис, вспомните Лейбница, главный труд которого называется “Теодицея” – оправдание Бога. Вспомните Декарта, у которого была теория двух истин – истины “естественного света разума” и истины “света веры”. При этом он с полным осознанием их иерархии ставил вторую истину выше первой8. Вспомните каноника Николая Коперника и т. д. и т. п. Это были религиозные люди. И именно их религиозные предпочтения оказали серьезнейшее влияние на их формирование в качестве ученых.

Но относительно тезиса о том, что христианская традиция создала необходимые предпосылки для рождения научной картины мира, многим на ум приходят имена так называемых мучеников науки: Коперника, Джордано Бруно, Галилея. Что же там происходило в действительности?

Есть суждение, которое гласит о том, что Коперник - это мученик науки, который преследовался инквизицией. Но необходимо обратить внимание на то, что Коперник начинает распространять рукопись со своими гелиоцентрическими воззрениями в 1514 году. В этом году Коперник составил план своего нового труда по астрономии, который назывался “Малый комментарий”. Несколько рукописей он раздал близ­ким друзьям без указания имени автора. В этой работе он критиковал традиционную геоцентрическую систему мира Аристотеля и Птолемея, утверждая тезис о том, что центр Земли не является цен­тром мира9. В 1543 году была опубликована книга Коперника “Об обращении небесных сфер”. В этом же году Коперник умирает10. Официальное осуждение системы Коперника римской инквизицией состоялось в 1616 году. Эти три даты никак не соотносятся с вышеуказанным тезисом. По крайней мере, при жизни Коперник ни каких гонений со стороны инквизиции не испытывал.


Есть тезис, который гласит, что, борясь с коперниканством, Церковь тормозила развитие науки, и это было противостояние христианской мифологии и науки. Но когда коперниканство стало наукой? Когда теория Коперника стала научно доказанным фактом? Во времена Галилея и Бруно теория Птолемея казалась более обоснованной, нежели теория Коперника. К тому же она давала возможность астрономам с достаточно большой степенью точности рассчитывать положения планет. Данные, полученные с использованием мощной вычислительной техники, показывают, что вычисления, основанные на таблицах Коперника (Прусских таблицах), не более точны, чем при ис­пользовании птолемеевских (Альфонсинских) таблиц11. Первоначально главным преимуществом системы Коперника была простота по сравнению со сложнейшими схемами эпициклов, которые разработали астрономы до Коперника. “Малый Комментарий” Коперника заканчи­вается утверждением, что для описания структуры вселенной достаточно 34 сфер в отличие от 80 птолемеевских12. Но в последующие годы Коперник усовершенствовал свою теорию. В результате, если сравнить теорию Птолемея и позднюю теорию Коперника, то последняя окажется даже немного сложнее, чем первая.

Коперниканская теория в течение почти столетия не вызывала какого-либо протеста со стороны католических богословов, до тех пор, пока ее не взяли на вооружение сторонники языческой, неоплатонической картины мира, такие как Джордано Бруно и Томмазо Кампанелла. Научно обоснованной эта теория стала тогда, когда появились первые эксперименты, доказывающие вращение Земли. Например, маятник Фуко. Но Фуко ставил свои эксперименты в 1851 году. До этого времени говорить о коперниканстве можно не как о неоспоримом научном факте, а как одной из гипотез описывающих движение небесных тел. Более того, были наблюдения, которые опровергали теорию Коперника. В частности, отсутствие звездного параллакса13.

Величайший европейский астроном XVI века Тихо Браге первоначально восхищался трудами Коперника14. У него были лучшие инструменты в Европе, но когда Тихо Браге попробовал обнаружить факт существования звездного параллакса, он вынужден был отступить от этого, так как звездный параллакс не наблюдался. И поэтому Тихо Браге отказался от теории Коперника и создал свою концепцию. Он полагал, что все планеты вращаются вокруг Солнца, но солнце вращается вокруг земли, а Земля все равно статична15. Впервые звездный параллакс зафиксирован в 1838 году. Его открыл немецкий астроном и геодезист Фридрих Вильгельм Бессель (1784-1846)16. С этого времени действительно можно говорить о годичном вращении земли как о научно доказанном факте.


Католическая Церковь реабилитировала Коперника в 1741 году, когда папа Бенедикт разрешил издавать полное собрание сочинений Галилея, в том числе его коперниканские трактаты. Окончательная и официальная отмена осуждения идей Коперника – 1820 год, то есть за 18 лет до открытия звездного параллакса. Это значит, что католическая Церковь отказалась от полемики с коперниканством в ту пору, когда коперниканство до конца еще не стало научным достоянием.

Это означает, что ни в XVI, ни в XVII веках экспериментальных доказательств движения Земли не было, напротив, были такие наблюдения, из которых логичнее следовало статичное положение Земли.

Следует так же отметить, что Коперник занимал в Церкви очень высокое положение. Его дядей был епископ Вармийской епархии Лу­ка Ватзенроде. Будучи еще каноником собора во Фромборке, после смерти отца Коперника Ватзенроде взял под свою опеку четырех его детишек, среди которых был и Коперник. В 1489 го­ду Лу­ка Ватзенроде стал епископом Вармийской епархии (один из четырех районов, на которые церковь в административных целях по­делила страну)17. Он всю жизнь был покровителем Коперника и сыграл в его жизни очень важную роль. По инициативе дяди Коперник получает очень хорошее образование. Ватзенроде заботился о церковной карьере племянника. В 1497 году Коперник получает место каноника в епархии Вармии. Причем, это была уникальная епископия, которая включала в себя области Польши, Пруссии и Силезии. И это польское княжество, по сути, было полунезависимым. Дядя Коперника был и архиепископом и главой этого княжества, т. е. владыкой и духовным и светским. И он включил своего племянника в церковный совет, управляющий епархией. После своего дяди Коперник некоторое время сам управляет этой епархией до назначения нового епископа. Как у человека, имеющего такое происхождение, у Коперника очень хорошие связи в кругах высшей иерархии католической Церкви18.

В 1533 году рукопись Коперника попадает к папе. После ознакомления с рукописью никаких возражений у папы Климента VII не возникает. Более того, он выражает желание подробнее ознакомиться с взглядами Коперника19. Ряд высших церковных иерархов выразили согласие с гипотезами Коперника. Таким, например, был архиепископ Капуи, Николай Шен­берг, который в своем письме от 1 ноября 1536 года просил Коперника прислать копию, а так же добавлял: “Убедительно прошу тебя познакомить с твоим открытием ученых”20. Таким образом, Коперник при жизни никаких гонений со стороны католической церкви не испытывал.


Но затем уже у коперниканства судьба была более сложной. Однако еще при жизни Коперник встретился с очень резкой критикой. Очень важно отметить, кто его критиковал. Цитата: “Этот сумасшедший желает опрокинуть всю астрономию, но, как заявляет Писание, Солнцу, а не Земле Иисус приказал остановиться”21. Это Лютер в 1539 году, за четыре года до смерти Коперника. Это очень важно: не католики, а протестанты первыми начали критику коперниканской доктрины. Хотя это очень занятно, потому что именно протестанты первыми издали книгу Коперника. Печатанием рукописи Коперника занялся протестантский теолог Андрей Осиандер22. И, тем не менее, Лютер, а потом Меланхтон очень жестко нападают на Коперника и на его идею. Что же касается католического лагеря, то здесь мнения людей разделились.

Первая критика в адрес Коперника, со стороны католиков, раздается в 1581 году. Дата очень важна. 1581 год, прошло уже почти 40 лет со дня смерти Коперника и дольше полувека со времени начала проповеди Коперника. Первым критиком выступает профессор иезуитского колледжа в Риме. Но имя этого человека очень интересно. Имя этого человека Клавдий. Клавдий – это и есть автор григорианского календаря. То есть – это математик и астроном, но не богослов. И, заметим, не богослов, а астроном первым выступает с критикой коперниканства. Спустя три года в 1584 году выходит первая книга в защиту Коперника и она написана богословом. Испанский богослов Зуньиг пишет книгу в защиту Коперника.

Споры вокруг Коперника среди католических богословов и ученых ведутся до 1616 года, когда все-таки следует осуждение. Но давайте попробуем ответить на вопрос: почему Церковь больше ста лет терпела проповедь коперниканства, а потом предел терпения кончился, что произошло за эти сто лет? Если по сути своей идеи гелиоцентризма не были бы совместимы с католичеством, почему понадобилось сто лет, чтобы осознать эту несовместимость?

Одна из причин заключается в событиях, которые начались с 1584 года. У Коперника появился горе-ученик Джордано Бруно, который скомпрометировал коперниканство23.


Дело в том, что когда звучит фраза: “Инквизиция сожгла великого ученого по имени Джордано Бруно”, нужно иметь в виду, что эта фраза неверна. Просто потому, что история науки не знает великого ученого по имени Джордано Бруно. Это имя есть в истории идеологии, в истории журналистики, отчасти может быть в истории философии, но не в истории науки. Какой вклад в истории какой-либо науки внес Джордано Бруно? Какой эксперимент он провел, какую теорему доказал? Ответы на эти вопросы найти будет очень и очень трудно.

Один из наиболее авторитетных российских исследователей наследия Джордано Бруно Юрий Менцин старший научный сотрудник Государственного астрономического института им. П. К. Штернберга считает, что Джордано Бруно не являлся ученым в общепринятом смысле слова.

Юрий Менцин к тому же указывает на сложный характер Бруно: “Стремление лезть на рожон всегда было отличительной чертой характера-Бруно. В воспоминаниях современников он сохранился как человек импульсивный, хвастливый, не желавший в пылу полемики считаться ни с чувством собственного достоинства противника, ни с требованиями элементарной осторожности, ни даже с законами логики”24. Некоторые исследователи выражаются по поводу Бруно еще резче, представляя его человеком крайне неуравновешенным.

У Бруно действительно были две идеи, которые близки к тому, что считается научным знанием сегодня. У Бруно было представление о том, что Солнце находится в центре нашей системы, но Бруно это обосновывает не астрономически, не математически, не физически. Бруно обосновывает все это чисто оккультно, мистически, следуя неоплатонической традиции. С точки зрения Бруно все небесные светила – это божественные души и, как он выражается, божественные животные. И Солнце – это один из центров обитания некой божественной души, более высокой, чем Земля и поэтому Земля движется вокруг нее. Вот несколько цитат из книги Фрэнсис Амелии Йейтс “Джордано Бруно и герметическая традиция”: “Земля и другие звезды движутся согласно свойствам внутреннего начала, которое есть душа. Эта душа не только чувствительна, но еще и умственна, не только умственна как наша, но может быть еще и больше”25 – это знаменитый диалог “Пир на пепле”, который Бруно и посвятил обоснованию гелиоцентризма. “Светила движутся побуждаемые не внешним двигателем, а своей собственной душой. На этих мирах обитают живые существа, которые возделывают их. Сами же эти миры – это самые первые и наиболее божественные живые существа во Вселенной”26. Вообще, надо заметить, что Бруно это типичный оккультист. Вот еще одна фраза, характеризующая отношение Бруно к Копернику: “Коперник – это заря, которая должна предшествовать восходу Солнца…”27. И самое интересное, что именно Бруно называет Солнцем, которое должно взойти: “Коперник – это заря, которая должна предшествовать восходу Солнца истинно античной философии”28. То есть Бруно совсем не являлся прогрессистом, который призывал к движению вперед, с его точки зрения все уже сказано в прошлом, в той древней эзотерической философии. Джордано Бруно верил в то, что истинной является только древняя египетская религия, сохранившаяся в трактатах Гермеса Трисмегиста29.


Очень важно заметить в каких отношениях Бруно видит себя и Коперника: “Бруно сказал, что он не смотрит ни глазами Коперника, ни Птолемея, но своими собственными. Эти математики – это как бы посредники, переводящие слова с одного языка на другой, но затем другие вникают в смысл, а не они сами. (Заметьте, чтобы было понятно, как Бруно относится к математикам. Для Бруно математики и ученые – это профаны, которые сами не понимают, что они говорят.) Математики подобны тем простым людям, которые сообщают отсутствующему полководцу о том, в какой форме протекала битва и каков был ее результат, но сами то они не понимают дела, причины и искусства, благодаря которому вот эти победили”30. Вообще нужно заметить, что Бруно очень высокого мнения о себе самом: “Никто не достоин противостоять мне в этих вопросах. Я ключом тщательнейшего исследования открыл те убежища истины, которые могут быть обнаружены. Раскрыл глаза у кротов, излечил слепых, я развязал язык у немых, я излечил хромых. Я заставил людей находиться на Солнце, Луне и других светилах”31. Но эта фраза сейчас звучит иначе, чем в XVI веке. В отличие от современных людей в XVI веке все знали Евангелие и потому понимали, что эта фраза является пересказом цитаты из Евангелия. Там так говорится о Христе, что Христос исцеляет хромых, открывает глаза слепым и т. д. Бруно это прилагает к себе.

Итак, конфликт инквизиции и Бруно – это не конфликт религии и науки. Это был конфликт двух религиозных мировоззрений: католического христианского и оккультного языческого. Чтобы это было понятно, необходимо обратится к списку обвинений в адрес Бруно: “в этих книгах он учил, что миры бесчисленны, что душа переселяется из одного тела в другое и даже в другой мир. Что одна душа может находиться в двух телах, что магия хорошая и дозволенная вещь. Что Дух Святой ни что иное, как душа мира, что Моисей совершал свои чудеса посредством магии и преуспел в них больше, чем остальные египтяне. Что Моисей выдумал свои законы, что Священное писание – это призрак, что Диавол будет спасен. От Адама и Евы он выводит родословную только евреев. Остальные люди, по его мнению, происходят от тех двоих, кого Бог сотворил днем раньше. Христос – это не Бог. Он был знаменитым магом и за это по заслугам был повешен, а не распят. Пророки и апостолы были негодными людьми, магами и многие из них повешены”32. Обратите внимание на то, в чем Бруно не обвиняется. Он не обвиняется в коперниканстве.


Итак, Бруно сжигается в 1600 году, коперниканство осуждается в 1616 году. Римская традиция – это традиция жестко правовая. Без принятия общего постановления, закона не возможно преследование человека. Поскольку коперниканство еще не было осуждено в 1600 году, то поэтому тогда за поддержку коперниканства нельзя было преследовать человека. Вывод: Бруно был казнен не в качестве последователя Коперника. Но, тем не менее, то, что Бруно начертил на своем знамени имя Коперника, способствовало тому, что имя Коперника было скомпрометировано, так как имя Коперника было выкрадено у ученых и переброшено в лагерь оккультистов и неоязычников. И вот это был печальный вклад Бруно в историю науки.

И, можно сказать, только Галилей вернул Коперника науке, истолковав его учение в терминах на­стоящей, экспериментально-математической науки о природе, без всякой магии и оккультизма33. Это и стало моментом рождения “новой науки”.

Галилео Галилей (1564-1642) по праву считается отцом современной на­уки, так как в его работах отличительные черты новой научной методологии были впервые четко сформулированы и плодотворно применены на практи­ке. Бертран Рассел в своей книге “История западной философии” называет Галилея величайшим из основателей современной науки, разве только за исключением Ньютона34. Галилей первым открыл значение ускорения в динамике. Первым установил закон падения тел. Он первым изучил полет снаряда, установив, что траектория его полета представляет собой параболу. Узнав об изобретении телескопа неким голландцем, Галилей и сам изготовил телескоп и очень скоро сделал ряд важных открытий35. В 1610 г. с помощью своего телескопа он обнаружил горы на Луне, доказав, что Луна — это физический объект, имеющий неровности, а не идеальная “небесная сфера”, как считалось раньше.

При изучении движения Галилей, помимо использования математичес­ких уравнений, делал особый упор на эксперимент36. Теорию и эксперимент сочетали и раньше, в частности, ученые в Северной Италии в XV веке, оккамисты в Оксфорде в XIV веке, такие личности, как Архимед еще в Древней Греции, но очевидным этот синтез стал лишь в скрупулезных исследованиях Галилея37. Описание Галилеем открытия уравнения ускоренного движения с использованием шара, катившегося по наклонной плоскости, — это клас­сический пример сочетания теории и эксперимента. Он пользуется такими понятиями, как длина, время и скорость, которые можно измерить и выра­зить в математических символах. Галилей описывает, как он рассматривал возможные математические соотношения между скоростью и расстоянием и благодаря этому создал искомый закон движения. Когда итог не совпадал с результатами эксперимента, он принимал другие теоретические допуще­ния, выводил из них уравнения и проводил эксперименты для проверки этих уравнений. И здесь мы видим все отличительные особенности новой науки: Галилей использует определенный тип понятий, сочетает теорию с экспери­ментом и ставит перед собой задачу выразить законы природы через матема­тические отношения измеряемых переменных38.


При этом концепция природы Галилея предполагает существование Творца, “Божест­венного Архитектора”, чье совершенное искусство и старается по­знать наука, вчитываясь в великую книгу Вселенной, написанную математическим языком и потому доступную далеко не всем. Понятие Божественной книги природы как естественного откровения Бога наряду и в до­полнение к Священному Писанию играло очень важную роль в ду­ховной жизни того времени, так что Галилей в этом отношении не составлял исключения.

Очень важным представляется уяснение позиции Галилея по вопросу соотношения науки и веры. С одной стороны он отмечает автономию научного знания, оценивая его по правилам экспериментального метода, основывающегося на чувственном опыте и точных доказательствах. С другой стороны, эта автономия науки от Священного Писания находит свое оправдание в “намерении Святого Духа научить нас, как попасть на небо, а не как перемещается небо”39. Галилей считал, что Бог дал нам чувства, речь и разум, чтобы с их помощью мы могли познавать окружающую нас природу40. При этом Священное Писание, по мнению Галилея, не является трактатом по астрономии: “Если бы его авторы намеревались убедить народ в расположении и движении небесных тел и мы должны были получить эти сведения из Священного Писания, мне кажется, они не были бы столь скудными в сравнении с теми удивительными заключениями, которые содержаться в астрономии”41. Иными словами в Священном Писании нет цели “научить нас, движется ли небо или оно неподвижно, имеет форму сферы, диска или оно плоское, а также находится ли Земля в его центре или сбоку”42. “Нет никакого намерения привести нас к другим заключениям такого же рода и связанным с ними выводам, что без них нельзя принять ту или другую сторону, каковыми являются суждения о движении или покое Земли и Солнца”43. Поэтому “в спорах о проблемах, связанных с природными явлениями, следует опираться не на авторитет Священного Писания, а на чувственный опыт и необходимые доказательства: потому что и Священное Писание, и природа на равных исходят от божественного Слова, первое - как наставление Святого Духа, а вторая - как старательная исполнительница распоряжений Бога. Более того, в Священном Писании в наших интересах иногда говорятся вещи, буквально отличные от абсолютной истины, а природа, напротив, неумолима и неизменна и никогда не выходит за границы своих законов, как бы заботясь о том, чтобы пружины и способы ее действий были понятны людям; кажется, что природные явления, о которых мы узнаем благодаря ли чувственному опыту или на основании необходимых доказательств и заключений, не должны быть подвергнуты сомнению или осуждены из-за того, что в Писании говорится иное, поскольку не каждое высказывание Писания связано столь суровыми законами, как каждое природное явление, и Бог не менее открывается нам в явлениях природы, нежели в речениях Священного Писания”44.


Итак, Галилей заявил об автономии науки: сведения на основании чувственного опыта или необходимых доказательств не зависят от авторитета Священного Писания.

Галилей утверждает, что метафорическая интерпретация Писания допустима, но лишь в тех случаях, ког­да буквальная интерпретация вступает в противоречие с научной теорией, которая может быть уверенно доказана. Научные теории, не подтвержден­ные безошибочными доказательствами, следует отвергнуть в пользу букваль­ной интерпретации Писания: “В отношении некоторых физических представлений вся человеческая наука и разум не могут предложить ничего, кроме правдоподобных мнений и вероятных допущений вместо опреде­ленного и доказуемого знания. Примером здесь может служить вопрос об одушевленности звезд. Однако существуют и другие предположения, которые мы способны подтвердить (или с уверенностью ожидать таких подтверждений) с помощью экспериментов, длительных на­блюдений и строгих доказательств. В качестве примера можно привести вопросы о том, дви­жутся ли Земля и небо или имеет ли небо сферическую форму. Что касается предположений первого типа, то я не сомневаюсь, что в тех вопросах, на которые человеческий разум не в состоянии найти ответ и где, соответственно, мы должны полагаться не на науку, а лишь на мнения и на веру, необходимо благочестиво следовать буквальному смыслу Писания45”.

Но как же Галилей понимал назначение Священного Писания, если оно не является трактатом по астрономии? Что Священное Писание может сообщить нам в дополнение к наукам? На подобные вопросы Галилей отвечает: “Я полагаю… что авторитет Священного Писания чудесен, … ничто за пределами человеческого понимания не может оказаться доступным людям никаким иным образом, кроме как через Священное Писание”46. Иными словами, Священное Писание – это весть о спасении, оставляющая в неприкосновенности автономию научного исследования. Таким образом, суждения высказанные Галилеем можно свести к следующему:


  1. Писание необходимо для спасения человека;

  2. Идеи, связанные со спасением и утверждением веры, столь надежны, что “нет никакой опасности появления какого-либо другого значимого и эффективного учения”47;

  3. Писание, судя по его целям, не имеет отношения к тому, что может быть установлено в чувственном опыте с необходимыми доказательствами;

  4. Писание, когда в нем говорится о том, что необходимо для нашего спасения, не может быть опровергнуто;

  5. Однако писание часто нуждается в интерпретации, поскольку его авторы обращались к простому необразованному народу;

  6. Наука может найти средство для правильных интерпретаций;

  7. Не все интерпретаторы Писания непогрешимы;

  8. Не следует искать в Писании ответы на вопросы, которые человек может решить собственным разумом;

  9. Наука автономна: ее истины устанавливаются чувственным опытом и надежными доказательствами, а не на основе авторитета Писания;

  10. Писание не играет важной роли в решении естественнонаучных проблем.

Наука и вера, по Галилею, несоразмерны. Но, будучи несоразмерными, они совместимы. То есть речь идет не о или-или, а, скорее, о и-и. Наука и вера занимаются каждая своим делом: и на этом основании они сосуществуют. Они не противоречат друг другу и не могут противоречить, поскольку несоразмерны: наука говорит нам, как перемещаются небесные объекты, а вера – как взойти на небо. А когда появляется то, что кажется противоречием, сразу возникает подозрение, что или ученый превратился в метафизика, или верующий принимает священный текст за трактат по физике или биологии48. Таким образом, если бы и Галилей, и церковные власти придерживались такого разграничения, то не было бы никакой почвы для конфликта, а научные теории и богословские учения пред­ставлялись бы как разные сферы мысли, способные к взаимодополнению. Но так называемый конфликт между Церковью и наукой в деле Галилея имел более глубокие корни, чем принято считать в настоящее время. Но прежде чем начать говорить об этом, необходимо разобраться, почему же все-таки Церковь осудила в 1616 году теорию Коперника.


Диакон Андрей Кураев отмечает, что гелиоцентризм в первую очередь нашел поддержку не среди астрономов, а среди гуманитариев. Учение Коперника было на руку быстро растущей идеологии скептицизма и неверия в человеческие силы49. В сознании европейца этой эпохи релятивизация астрономической истины воспринималась как неразрывно связанная с этической релятивизацией, с разрушением веры в абсолютную истинность, в единственность традиционных этических норм, организующих отношения в обществе. И не осознав этого, трудно понять резкую реакцию Римской церкви на гелиоцентрическую астрономию50.

Именно гуманитарии были в восторге от системы Коперника. В своих рассуждениях они указывали на научное доказательство того, что человек это не вершина мироздания. Гуманитарии словно хотели сказать: человек, ты позор Вселенной, Вселенная болеет тобой, даже теория Коперника доказала, что земля не в центре Вселенной. Люди это плесень, которая завелась на камешке, мечущемся по окраине Вселенной. И вот с этими мизантропическими выводами из идеи Коперника Церковь не могла согласиться. Когда эти выводы стали яснее, Она осудила коперниканство. Из этого можно сделать один очень важный вывод: это означает, что борьба католической церкви с коперниканством сводилась к борьбе за наследие гуманизма. Церковь выступила против слишком низкого отношения к человеку.

Кроме того, это общий принцип отношения Церкви и науки. Церковь не против науки, Церковь против идеологических спекуляций по поводу той или иной научной доктрины. Церковь за союз с наукой, но Церковь всегда будет против сциентизма.

Мотивы быстрого восприятия гелиоцентризма гуманитариями имели религиозную окраску. Наша сфера жизни повреждена грехом, но где-то вне нас есть истинный мир. Это обычное религиозное понимание действительности. В XVI-XVII веках начавшаяся секуляризация отчасти сказалась в том, что было предложено сугубо пространственное понимание этого “истинного бытия” – Солнце. И Кеплер и Коперник делали его местом обитания мирового интеллекта. Гелиоцентризм гуманитариев имел под собой еще и модное увлечение неоязычеством, активным пропагандистом которого и был Джордано Бруно. Таким образом, именно нескрываемый интерес диссидентской интеллигенции к коперниканству и философские спекуляции на нем и побудили Ватикан осудить учение Коперника в 1616 году51.


Почему же теория Коперника не была поддержана астрономами? Все дело в том, что “древняя” теория Птолемея в большинстве случаев все же давала более точные расчеты движения планет. Птолемей объяснял движение девяти планет, включая Луну и Солнце, с помощью пятнадцати кругов, а Коперник с помощью восемнадцати кругов, то есть система Коперника была сложнее, чем система Птолемея и давала худшую прогностику. Поэтому астрономы ее не поддержали. Плюс звездный параллакс, который отсутствовал52.

В марте 1616 года Галилея вызвали к кардиналу Беллармино, который лично сообщил ему об осуждении системы Коперника. Кроме того, Беллармино просил тогда Галилея не защищать позиции коперниканской космологии. В случаи отказа ученого предстояло в присутствии нотариуса и свидетелей сообщить ему “приказ о том, чтобы он всецело воздерживался от распространения такого учения и мнения, от его защиты или обсуждения”53.

В августе 1623 года Маттео Барберини стал папой Урбаном VIII54. В 1624 Галилей встречается с Урбаном VIII. Здесь необходимо отметить, что Галилей и будущий папа были друзьями и этим во многом объясняется то, что Галилей при встрече с папой Урбаном VIII продолжал надеяться на отмену указа 1616 года. Но папа никаких указов отменять не намеревался. Он лишь посоветовал Галилею подчеркивать в своих работах, что вращение Земли принимается им лишь гипотетически, а не как доказуемая реальность55. С 1624 по 1630 годы Галилей трудился над классическим трудом научной и философской литературы – “Диалог о двух главнейших системах мира, птолемеевской и коперниканской”. В мае 1630 года Галилей отправляется в Рим, для получения разрешения на публикацию книги от органов цензуры. Галилей желает написать книгу диалогов, в которой намерен сопоставить взгляды Птолемея и Коперника. Идея диалога папе Урбану VIII понравилась. Но и в этом случаи он делает оговорку, что вопросы, касающиеся движения Земли вокруг Солнца следует обсуждать чисто гипотетически. Урбан VIII отверг даже название книги, предлагаемое Галилеем: “Диалог о приливах и отливах”, потому что тогда в заглавии стоял бы физический аргумент в пользу теории вращения Земли56. Иными словами папа просил, чтобы в тексте книги Галилея была сделана оговорка, что идея Коперника - это математическая модель и не следует наделять эту математическую модель статусом физической реальности. И это было очень мудрым и своевременным советом.


Дело в том, что это и есть принцип работы современной науки, когда физик сегодня, используя математические модели, работает методом аппроксимации. При этом он понимает, что физическая реальность значительно сложнее, чем та математическая модель, которую он использует, но для решения стоящей перед ним задачи ученый может упростить физическую реальность в определенных рамках. В то же время ученый не должен забывать, что это всего лишь математическая модель. Точно такой же смысл вкладывал в свои слова папа Урбан VIII, обращаясь к Галилею. В 1632 году выходит книга Галилея57. Но чтобы ее судьба была ясна, необходимо немного сказать о Галилее как личности.

В 1619 году астрономы Европы наблюдали прохождение трех комет над нашим небом. Очень интересной была реакция Галилея когда, спустя несколько месяцев, появились первые публикации астрономов об этом событии. Галилей заявил, что никаких комет вообще не существует и существовать не может. Потому, что, во-первых, орбиты комет являются не правильными, а то, что не правильно, существовать не может. Во-вторых, кометы двигаются не в области эклиптики. И, в-третьих, о кометах Коперник, который не мог отказаться от античной теории материальных сфер, вообще ничего не писал58. Коперник считал кометы просто атмосферными явлениями, а не космическими59. Оппонентом Галилея выступал отец Орацио Грасси, который отстаивал взгляды Римской коллегии, то есть взгляды иезуитов60. В январе 1621 года Галилей начал работу над книгой, которая была призвана разбить довод иезуитов-астрономов, которые они приводили в пользу космической природы комет. Как пишет Чарльз Хаммель в своей книге “Дело Галилея”, “Пробирщик золота” “не имеет большой научной ценности, но считается шедевром итальянской полемической прозы. Не отвечая на главный аргумент Грасси, Галилей высмеял своего противника с помощью ряда литературных приемов, продемонстрировав чувство юмора и сообразительность. … Но саркастические нападки на Грасси рассердили астрономов-иезуитов, которые некогда поддерживали ученого”61. Впоследствии говорили: “Если бы Галилей сумел сохранить симпатии Римской коллегии, он продолжал бы жить во славе в этом мире и писать о чем угодно, вплоть до вращения Земли вокруг солнца”62. Это, конечно, преувеличение, но тщеславие, презрительное отношение к Грасси и жгучий сарказм указывают на скверный характер Галилея, который в последствии стоил ученому слишком дорого63.


Рассказ об этом был необходим, чтобы понять характер Галилея. И люди, которые знали Галилея, конечно знали об особенностях характера этого человека, который был достаточно самовлюблен и по-своему непредсказуем.

Итак, в 1632 году выходит книга Галилея. В этой книге действительно содержится тезис о том, что математическая модель и физическая реальность могут быть различны. Но этот тезис Галилей вкладывает в уста персонажа по имени Симплиций. Симплиций – это реальный астроном шестого века, который действительно высказывал эту идею, цитируя другого астронома Гемина, который еще в первом веке говорил о том, что с точки зрения математики все равно, что считать центром Солнце или Землю. Но имя этого персонажа переводится как простак. В “Диалоге” он представлен очень недалеким человеком, которого нельзя было воспринимать всерьез64. Папа Урбан VIII был убежден противниками Галилея, что “Диалог о двух главнейших системах мира” дискредитирует авторитет и престиж папы, будто бы выставленного в образе глупого Симплиция на посмеяние публике вместе с его доктриной65. И папа, зная характер Галилея, расценил это как личное оскорбление66.

Чарльз Хаммель пишет, что именно иезуиты подбросили папе идею о том, что эта книга – насмешка над ним. Это было платой за издевательства Галилея над идеями астрономов-иезуитов Грасси и Шайнера, которые после этого стали открытыми врагами Галилея и принимали активное участие в подготовке процесса над Галилеем67. Здесь то и сыграл свою печальную роль характер Галилея, который был хорошо известен окружающим. Свои пожелания Урбан VIII высказывал Галилею в личной беседе и таким образом такая интерпретация со стороны иезуитов была для Галилея настоящим ударом в спину, разрушившим его дружбу с папой68.

Знаменитый суд над Галилеем, осуществлявшийся кардинальским жюри, состоялся в 1633 г., и семью голосами против трех он был осужден за нару­шение предъявленного ему в 1616 году предписания “не придерживаться, не пропагандировать и не отстаивать каким бы то ни было образом представ­лений о том, что Земля движется”69. Галилей отрекся от своих взглядов и был приговорен к пожизненному домашнему аресту.


В этом же 1633 году он был взят на поруки своего друга и бывшего ученика архиепископа города Сиены Асканио Пикколини. Более того, в декабре все того же 1633 папа Урбан VIII разрешил Галилею вернуться во Флоренцию и поселиться в небольшом поместье. Он все делал для того, что максимально облегчить участь Галилея, продолжая до конца жизни выплачивать ему пенсию. Хотя Галилей и провел остаток жизни под домашним арестом, но его жизнь была достаточно комфортной, и жил Галилей гораздо лучше многих и многих людей, которые не испытывали так называемых “гонений со стороны инквизиции”70. Так же Галилею было запрещено издавать свои труды, но в 1638 году, за четыре года до смерти, он все же сумел опубликовать в протестантской Голландии “Лекции о двух новых науках”.

Можно даже сказать, что инквизиция буквально спасла Галилея. Отец Андрей Кураев, ссылаясь на новейшие исследования судебного процесса по делу Галилея, пишет, что проступок Галилея состоял не в утверждении гелиоцентризма, а в “евхаристической ереси”71. В инквизицию поступил донос на Галилея, в котором его обвиняли в атомизме. Это безобидное на сегодняшний взгляд обвинение тогда грозило самыми печальными последствиями. Атомизм в эпоху после Тридентского собора считался ересью, хулой на Евхаристию, а за его проповедь полагалось сожжение на костре72. У Галилея действительно была континуально-атомистическая программа73. Именно она оказалась евхаристической ересью. И, значит, сделав предметом судебного рассмотрения не атомизм Галилея, а его гелиоцентрические воззрения, инквизиция заменила более тяжкое обвинение менее тяжким – по сути, тем самым, спасая ученого.

Кроме того, на этом суде Галилей очень точно отвечает, почему его концепция не в противоречии с Библией. Это по истине золотые слова Галилея: “Библия учит нас тому, как взойти на небо, а не тому, как вращается небо”74. И надо заметить, что эти слова не принадлежат Галилею. Он цитирует другого очень видного церковного иерарха кардинала Барониуса. Это очень известный человек, отец церковно-исторической науки в западной мысли.

С точки зрения культурологической и философской христианская традиция предоставила необходимые предпосылки для рождения научной картины мира. В XVI - XVII веках ситуация в обществе сложилось такой, что для Церкви необходимо было найти союзника для борьбы с оккультизмом, астрологией, алхимией и так далее. И этот союзник появился в лице механицизма, в лице классической науки. Те реальные события, которые трактуют как конфликт религии и науки, на самом деле таковыми не являлись. Коперник не был в конфликте с Церковью, Джордано Бруно был, но по соображениям религиозным, а не научным. Что касается Галилея, то здесь позиция Церкви с точки зрения научной методологии была абсолютно безупречной. Церковь настаивала на том, что математические модели нельзя отождествлять с физической реальностью и, что гипотезы не должны восприниматься в качестве абсолютно доказанных тезисов, что с помощью недоказанных гипотез нельзя разрушать устоявшиеся системы общественных ценностей.


следующая страница >>