birmaga.ru
добавить свой файл

  1 ... 20 21 22 23 24

* * *
У меня кровь стучит в висках. Я опять бросаю взгляд на запечатанную колбу с культурой – насколько спокойнее было бы вверить ее заботам кислотной ванны или плазменного мусоросжигателя.

Стволом пистолета я показываю Лу на стул:

– Сядь сюда. Боюсь, мне придется связать тебя, чтобы спокойно избавиться от этой дряни.

– Ник, прошу тебя, только...

Ровным голосом я говорю:

– Слушай внимательно. Если ты будешь мешать, мне придется убить тебя. Не ранить, а убить. Чтобы ты случайно не расколотил тут всю посуду. А теперь иди и сядь на стул.

Он нерешительно делает движение к стулу, потом останавливается. Внезапно я замечаю, что он ближе к столу, чем мне сначала показалось. Если он сделает шаг, то сможет дотянуться до колбы рукой.

Он говорит:

– Только об одном тебя прошу – вдумайся в то, что я сказал. За пределами Пузыря должны быть состояния, полные самых невероятных событий! Чудеса. Сны...

Его лицо буквально светится в экстазе, куда только делась обычная гримаса озабоченности и отвращения к самому себе. Может быть, ему удалось наконец разделаться с двоемыслием, и больше не существует той части его сознания, которая понимала, что «истинный Ансамбль» есть всего лишь нейронная аберрация? Может быть, мод верности окончательно уничтожил прежнего Лу Кью Чуня?

Я очень мягко и спокойно говорю:

– Лично мне чудес уже вполне достаточно. Больше я просто не выдержу.

– ...и обязательно должны быть состояния, где твоя жена...

Я обрываю его:

– Так вот к чему весь этот «рай земной» и прочий бред? Эмоциональный шантаж! – Я устало смеюсь. – Как трогательно. Да, моя жена умерла. А ты знаешь, что мне на это на пле вать?!


Он явно потрясен. Наверное, это была его последняя надежда сломить мою решимость. Он смотрит мне в глаза и неожиданно спокойным, почти смиренным тоном говорит:

– Это неправда.

Он делает стремительный выпад, выбросив вперед правую руку. Я прожигаю дырку в его черепе, он клонится набок и рушится на пол, слегка толкнув стол.

Колба остается на месте, магнит продолжает бесшумно вращаться.

Обойдя вокруг стола, я сажусь на корточки рядом с трупом. Рана прямо над глазами, края отверстия обуглены, отвратительно пахнет жареным мясом. Резко подступает тошнота. До сих пор я еще никого не убивал, и даже не стрелял из пистолета и не подходил к трупам без настройки. Я не должен был до этого доводить. Мне надо было быть осторожнее.

Ведь он то сам, черт бы его взял, ни в чем не виноват. Виноват Ансамбль. Виновата Лаура. Ничего себе – холодный исследователь, пассивный наблюдатель. Уж кто кто, а она хорошо знает, что такое невозможно в принципе.

Мне надо было действовать осторожнее – во первых, сразу отогнать его подальше от стола...

Может быть, я так и сделал.

От этой мысли у меня по коже пробегают мурашки. Может быть, я так и сделал. Ну конечно, наверняка я так и сделал. Кого же теперь выберет мое размазанное «я» – меня, или моего кузена, у которого хватило ума делать то, что нужно?

А кого я хочу, чтобы оно выбрало?

Я гляжу сверху вниз на окровавленное лицо Лу. Я почти не знал его – а с другой стороны, чем мне придется пожертвовать, чтобы воскресить его из мертвых? Всего лишь двумя минутами моей жизни. Это будет краткий миг амнезии. Пустяк в сравнении с теми часами, которые за всю жизнь исчезли из моей памяти – стерлись без малейшего следа, как будто их никогда не было. А сколько моих виртуальных «я» умерли в то время, когда я был под настройкой, чтобы реальным оставался тот, кто принимал оптимальное решение? Так что дело привычное – я всю жизнь умирал ради того, чтобы все шло как надо.


Право на решение мне не принадлежит, но, вызывая «Гипернову», я громко шепчу:

– Выбери кого нибудь другого. Пусть выживет он. Мне все равно.

Я нажимаю кнопку «ВЫКЛЮЧИТЬ».

...и ничего не меняется (как и следовало ожидать). Я подхожу к единственному в комнате стулу и тяжело опускаюсь на него. Карен молча стоит рядом, и это успокаивает.

Через пятнадцать минут – любому, кто работал более грамотно, чем я, этого хватило бы, чтобы привязать Лу к стулу и схлопнуться, – я вызываю «Шифроклерка». «Доктор Панглосс» подскажет мне, что делать с колбой самой заразной на свете культуры простейших.
* * *
– Только об одном тебя прошу – вдумайся в то, что я сказал. За пределами Пузыря должны быть состояния, полные самых невероятных событий! Чудеса. Сны. И обязательно должны быть состояния, где твоя жена до сих пор жива.

На мгновение его слова зачаровывают меня, но...

– Ты не можешь знать это наверняка. Ты не можешь знать, что создатели Пузыря – люди. Все это только спекуляции.

Не обращая внимания на мои слова, он тихо повторяет:

– Вдумайся в это.

Я невольно повинуюсь. Если представить, что Карен жива, то... Не будет больше галлюцинаций, вызванных модом, не будет этих солипсистских шаржей. Вернется вся наша с ней жизнь – пусть вместе с прежними трудностями и промахами, но по крайней мере настоящая, реальная жизнь.

Эти мысли приводят меня в ужас. Голова идет кругом. Так вот какова цена избавления от мода верности? Допустим, с недавних пор любые моды вызывают у меня отвращение – но ведь «Карен» должна была по прежнему делать подобные сантименты физически невозможными.


Не надо его слушать. Надо заставить его заткнуться. Я говорю:

– Даже если ты прав, что это может означать? Для меня это никогда не станет реальностью. Чистые состояния расходятся, расщепляются, но никогда не соединяются друг с другом.

– Как только мир перестанет схлопываться, все станет возможным, – говорит он с блаженной улыбкой. – Схлопывание является причиной асимметрии времени. Ты сможешь проскочить обратно в прошлое, туда, где она еще жива...

Я качаю головой:

– Нет. Это сделают некоторые мои версии, но далеко не все. Получится хаос, безумие. Создавать миллиарды копий самого себя, чтобы горстка их смогла добиться того, чего я хочу – так жить невозможно!

«Невозможно?» А ведь сегодня ночью я поступил именно так.

Помедлив, он говорит:

– Значит, ты действительно не хочешь, чтобы кто то – кто то, в кого превратишься ты – смог вернуться в ту ночь, когда она умерла? Вернуться и все исправить?

Я открываю рот, чтобы сказать «да, не хочу», но вместо этих слов у меня вырывается какой то звериный вой.

Он бросается вперед. Придя в себя, я прицеливаюсь, но поздно – он хватает колбу за горлышко и высоко поднимает ее над столом. Если я застрелю его, она упадет и разобьется.

Неуловимым движением он швыряет колбу в открытое окно, и, разрывая сетку от насекомых, она вылетает наружу.

Секунду я остолбенело гляжу на него, готовый нажать курок исключительно от злости на собственную глупость. Затем бросаюсь к окну и смотрю вниз. Переведя лазер в режим освещения, я вижу, как световое пятно скользит по осколкам стекла и мокрым пятнам на тротуаре. Лучом я испаряю лужицу и выжигаю бетон вокруг нее.


Лу говорит:

– Ты зря тратишь время.

– Заткнись, мразь!

Кто то высовывает голову из окна прямо подо мной. Я ору на него, и голова исчезает. Я веду луч все более широкими кругами, пытаясь убедить себя в том, что есть еще надежда: ветерок совсем слабый, диффузия происходит медленно... Пустяки по сравнению с тем, чтобы найти Лу в двенадцатимиллионном городе.

В конце концов я смиряюсь с горькой правдой: не имеет значения, уничтожу я амеб или нет. Допустим, я как раз из тех маловероятных версий – возникших после того, как колба ударилась о землю, – которым удастся полностью стерилизовать воздух и тротуар. Но это не важно – никто из тех, кто так позорно прокололся, не будет реализован. В той реальности, которая будет выбрана, Лу и пальцем не дотрагивался до колбы.

Я оборачиваюсь и смотрю на него:

– Мы с тобой уже принадлежим истории, – говорю я со смехом. – Теперь ты понимаешь, что мне приходилось переживать из за твоих паскудных замков.

Я закрываю глаза, пытаясь подавить страх. Жить останется то виртуальное «я», которое сумело победить там, где я проиграл. На что еще я могу надеяться? Я сам хотел победить – но теперь уже поздно.

Я говорю:

– Если я застрелю тебя, это будет убийством? Ведь ты уже все равно что мертв?

Он не отвечает. Я открываю глаза, прячу пистолет в кобуру. Под моим пристальным взглядом он по прежнему молчит. Он не очень то похож на человека, признавшего свое поражение и готового героически погибнуть. Наверное, до сих пор верит, что «истинный Ансамбль» может его спасти.

Я говорю:

– Хочешь знать, как все было? Я вошел в комнату, привязал тебя к стулу и уничтожил Endamoeba. А вот что будет дальше: я освобожу тебя от мода верности. Ты будешь мне благодарен. Потом мы с тобой сделаем то же самое со всеми членами Канона. Они выступят в качестве свидетелей, и тогда ничто не спасет от правосудия ПСИ, МБР, а может быть, и весь Ансамбль. После этого каждый из нас пойдет своей дорогой, и мы будем жить долго и счастливо.


Выйдя из здания, я иду по направлению к центру, огибая залив, – иду просто, чтобы идти, и стараюсь ни о чем не думать. Я мог бы вызвать «Н3» с ее абсолютным стоицизмом. Я мог бы вызвать «Босса» и включить сон. Но я не делаю ни того, ни другого. Пройдя около трех километров, я наконец смотрю, который час. Один час тринадцать минут.

Достигшая успеха версия должна уже минут сорок быть в квартире. Я поворачиваю обратно и иду, выкрикивая ругательства. На улице полно людей, но на меня никто не оглядывается. Внезапно обессиленный, я сажусь на землю на краю тротуара.

Привычка пересиливает отвращение, и я пытаюсь вызвать «Карен». Ничего не происходит. Я запускаю «Мыслемеханизмы»: мод по прежнему подключен к шине. Я запускаю диагностику – и моя голова переполняется сообщениями об ошибках. Отключив тест, я обхватываю голову руками. Что ж, придется умирать в одиночка Я хочу одного – чтобы все кончилось как можно скорее.

Через некоторое время я поднимаюсь на ноги. Я спрашиваю у проходящей мимо женщины:

– Это что – виртуальная загробная жизнь?

– Насколько мне известно, нет, – отвечает она.

Я вынимаю игральную машинку, потом прячу, потом снова вынимаю. Чем это мне поможет? Если я до сих пор размазан – а я, конечно, размазан, – я буду расщепляться на тридцать шесть версий при каждом бросании костей, и один из вариантов будет все больше укрепляться в своем знании, в то время как остальные так и останутся в сомнениях.

Я все равно бросаю кости.

Семь. Три. Девять. Девять. Два. Пять.

«Чего ты еще ждешь? Собираешься еще раз обыскать город в поисках спрятанных копий описания мода? Еще раз пробраться в МБР и на этот раз уничтожить оригинал?»


Но я не собираюсь делать ни то, ни другое, прежде чем схлопнусь – надо сберечь чудесный успех сегодняшней ночи и уменьшить риск необратимого размазывания.

Я бросаю взгляд на пустое серое небо и направляюсь в город.
* * *
К рассвету сомнений не остается – я схлопнулся. Я единственный уцелевший. Любая достигшая успеха версия уже схлопнулась бы к этому времени. Сам факт моего существования подтверждает, что моя неудача реальна и необратима.

Над заливом Карпентария быстро поднимается солнце, яростно вспыхивая в узеньких просветах между небоскребами, и куда ни повернись, увидишь его слепящее отражение. Голова гудит, руки и ноги болят. Мне не хочется умирать, просто хочется оказаться вдруг кем нибудь другим. Как мне радоваться тому, что я остался жив, если цена этого так высока?

Я продолжаю искать оправдание. Может, никакой неудачи нет, и мне удалось выжечь всю разбрызгавшуюся культуру? Но как мое размазанное «я» могло предвидеть, что я сумею это сделать? И даже если могло, почему оно выбрало такой шаткий путь к успеху, если есть множество вариантов, при которых колба с культурой просто не разбивается?

Ответ один: он – размазанный «я» – специально выбрал этот вариант. Он хотел, чтобы носитель мода распространился по городу. Он, видимо, понял таки, что это дает ему – возможность непрерывного существования, прекращение череды воскрешении, вызывающих его из голограммы в моем мозгу, как джинна из бутылки, чтобы исполнить мое очередное неосуществимое желание. А чего я ожидал? Что он не воспользуется своим шансом обрести свободу – или как он там обозначает мир, лежащий за пределами Пузыря – только ради того, чтобы потрафить одной из клеток своего тела, одному атому своего мизинца, бесконечно малой частице своего необозримого многообразия?

Я съедаю завтрак, даю десять долларов на чай и иду в квартиру ждать конца света.

* * *
Я просматриваю системы новостей в поисках признаков начинающейся чумы, но едва осознаю то, что читаю. Я то впадаю в фатализм, то хватаюсь за какие то нелепые надежды. Горячечные порывы к слиянию с чуждой, но единственно подлинной реальностью сменяются моментами тупого неверия. Разглядывая привычный городской пейзаж за окном, я думаю: пусть правда, что человечество удерживает все это в таком виде искусственно – непрерывно, микросекунду за микросекундой, подновляя; но за столько тысячелетий должна же была выработаться какая то устойчивость, инерция – какое то подобие независимой реальности?

Да ничего подобного! Разве ежесекундное схлопывание неодушевленной материи лишает ее способности размазываться, принуждает к подчинению, словно некий метафизический империализм? Неужели я надеюсь, что прочный макромир, созданный нами, теперь удержит от распада нас самих? О нет, лишь только мы прекратим навязывать этому миру однозначность, он тут же разлетится на миллиарды версий с той же легкостью, как в момент рождения Вселенной.

Все ясно – мне просто нечем заглушить боль этих последних часов. Одна мысль о том, чтобы найти утешение в модах, вызывает отвращение. Я прекрасно помню, как мод верности придал смысл моей жизни, как счастлив я был с «Карен» – но я не хочу вновь испытать это синтетическое счастье, постыдную имитацию любви. А замены всему этому нет – ее и не может быть, ведь я пришел в этот мир лишь несколько часов назад. Мое нынешнее «я» – это не угнетенная прежним «я» личность, сумевшая наконец вырваться из под спуда. Я чужестранец – в собственной жизни, пришелец – в собственном сознании. Память сохранила все, но это уже не моя память.


<< предыдущая страница   следующая страница >>