birmaga.ru
добавить свой файл

1 2 3
В. Распутин


ПОСЛЕДНИЙ СРОК

Вариант Иркутского Академического драматического театра им. Охлопкова.

Драма в двух действиях
Старуха Анна –

Мирониха –

Варвара –

Илья –

Люся –

Михаил –

Надя –

Степан Харчевников –

Нинка –

Таньчора –

ТАНЬЧОРА. Покуда мы живы, мы веруем в жизнь, и это самая крепкая и самая земная вера. Мы знаем, что мы смертны, но так богата жизнь, которая течет и течет без меры вокруг нас, столько в ней любви, а с нею вместе и предстоящего счастья, столько удивительного, что миновало нас сегодня, но непременно должно случиться завтра, и столько этих «завтра» еще… И мы живем, мы живем двадцать, тридцать, сорок лет, но все как бы не живем, а лишь подготавливаемся для жизни, которая, как праздник, ждет нас впереди…

И вот мы, наконец, подошли к ней вплотную. Мы готовы оставить позади свои слабости и ошибки, теперь мы их знаем…мы готовы ценить свое время, понимая, что оно не останавливается, когда останавливаемся мы… Мы готовы любить друг друга и забыть обиды. Да, мы полностью готовы! Но туту приходит Нечто и говорит нам, что мы давно живем этой единственной жизнью и скоро подводить итог ей.

Кто обманул нас? Почему мы не знаем, что у живущих есть только настоящее? Почему? Мы в растерянности смотрим друг на друга: все ли так же обмануты или кто-то с самого начала знал, что это и есть жизнь!
1 эпизод

ВАРВАРА. Матушка ты наша… Матушка ты моя.

МИХАИЛ. Погоди ты выть. Соберешь сейчас всю деревню. Живая она.

ЛЮСЯ. Зеркало дайте.

МИХАИЛ. Мать!.. наши приехали.

ЛЮСЯ. Жива наша мама.

ИЛЬЯ. Жива, ага.

НАДЯ. Стол я накрыла на кухне, чтобы мать не тревожить.

ЛЮСЯ. Правильно.

НАДЯ. Идите к столу. Идите, проголодались.

( содятся за стол)

МИХАИЛ. Татьяна наша сегодня уж не приедет. Ждать не будем.


ИЛЬЯ. Сегодня не на чем больше, ага. Если вчера получила телеграмму, сегодня на самолет, в городе пересадка. Может, сейчас в районе сидит, а машины на ночь не идут — ага.

МИХАИЛ. Завтра будет.

ИЛЬЯ. Завтра обязательно.

МИХАИЛ. Давайте. За встречу надо.

ВАРВАРА. А чокаться-то можно ли?

МИХАИЛ. Можно, можно, мы не на поминках.

ВАРВАРА. Не говорите так.

МИХАИЛ. А, теперь говори, не говори...

ЛЮСЯ. Давно мы вот так все вместе не сидели. Татьяны только нет. Приедет Татьяна, и будто никто никуда не уезжал, будто никто никуда не уезжал.

МИХАИЛ. Где уж там — не уезжали! Уехали, и совсем. Одна Варвара заглянет, когда картошки или еще чего надо. А вас будто и на свете нету.

ЛЮСЯ. Варваре тут рядом.

ВАРВАРА. А вам прямо из Москвы ехать. День на пароходе — и тут. Уж хоть бы не говорили, раз за родню нас не признаете. Городские стали, была охота вам с деревенскими знаться!

ЛЮСЯ. Ты, Варвара, ты, Варвара, думай, о чем говоришь. При чем здесь городские, деревенские?

ВАРВАРА. Ага, у Варвары, конечно, нету права говорить. Варвара не человек. Че с ней разговаривать? Так, пустое место. Не сестра своим сестрам, братовьям. А если спросить тебя: сколько ты дома до сегодняшней поры не была? Варвара не человек, а Варвара матушку нашу проведывала, в год поскольку раз проведывала, хоть у Варвары не твоя семья, побольше. А теперь Варвара и виноватая сделалась.

МИХАИЛ. Давно не была — чего там! У нас еще Нинка не родилась, приезжала. А Илья в последний раз был, когда с севера приехал. Надя Нинку от груди отнимала. Помнишь, горчицей соски мазали, ты смеялся?

ЛЮСЯ. Не могла, вот и не приезжала.

ВАРВАРА. Захотела, смогла бы.

ЛЮСЯ. Что значит — смогла бы, если я говорю, не могла? С моим здоровьем, если в отпуск не подлечиться, потом весь год будешь по больницам бегать.

ВАРВАРА. У Егорки всегда отговорки.


ЛЮСЯ. При чем здесь какие-то Егорки и отговорки?

ВАРВАРА. А так, ни при чем. Вам уж и слова сказать нельзя. Важные стали.

НАДЯ. Нинке-то, однако, спать пора. Нечего тут со взрослыми рассиживаться. Иди укладывайся.

НИНКА. А я боюсь.

НАДЯ. Не выдумывай. Где не надо ты не боишься.

МИХАИЛ. Да пусть сидит. Все равно не уснет, когда тут такое собрание.

НАДЯ. Иди, не упирайся.

НИНКА. Мать, а отец сказал, чтобы я сидела. Это же отец.

НАДЯ. Я вот дам тебе на ночь отец!

ВАРВАРА. Исповадили девчонку!

МИХАИЛ. Поздняя, как не исповадить! Ее бабка больше всего и баловала. Поехали, еще по одной, чтобы не кисло.

ВАРВАРА. Поди хватит, вам, мужикам, лишь бы напиться. Матушка при смерти лежит, а они, ишь, разгулялись. Не вздумайте еще песни петь.

МИХАИЛ. Песни петь никто не собирается, а вот выпить можно. Мы сами знаем, когда можно, когда нельзя. Не маленькие.

ВАРВАРА. Ой, да с вами только свяжись.

МИХАИЛ. Надо было мне сразу и Володьке телеграмму отправить. Теперь бы уж здесь сидел, возле нас. Охота на него посмотреть, какой стал.

ИЛЬЯ. Он где?

МИХАИЛ. В армии. Второй год уж доходит. Летом обещался приехать в отпуск, да, видать, проштрафился — не пустили. Пишет, что кто-то там из его отделения с поста ушел, а его как командира наказали. Может, и сам что натворил, там это недолго. Как думаешь, отпустят его, нет, если к бабке?

ИЛЬЯ. Должны отпустить.

МИХАИЛ. Надо было вчера сразу и отбить. Дурака свалял. Думаю, как написать, чтоб не прискреблись? Внук все же, не сын.

ВАРВАРА. Так бы и написал: бабка плохая, срочно приезжай.

НАДЯ. Я ему это же говорила, так он разве будет слушать?

ЛЮСЯ. Подождите уж немножко.

ИЛЬЯ. Лучше подождать, ага. А то можно только все испортить. Потом уж сразу: так и так. На похороны должны отпустить.

ВАРВАРА. Ой-ёё-ёё, ёженьки, не думали – не гадали, одна матушка на всех.


ИЛЬЯ. Сколько тебе их надо?

ВАРВАРА. Ты прямо как неродной! Все с подковырочкой. А я не дурней тебя, можешь не подковыривать.

ИЛЬЯ. Я не думаю, что дурней.

(допивают бутылку)

МИХАИЛ. Ну, ладно вам, хватит!

ЛЮСЯ. У вас швейная машинка есть?

НАДЯ. Есть. Не знаю только, шьет или нет. Давно не открывала.

ЛЮСЯ. Дома стала смотреть, а у меня ни одного черного платья. Купила материал, шить, конечно, некогда было, только скроила и наметала.

НАДЯ. Не успеете сегодня.

ЛЮСЯ. Я быстро шью.

НАДЯ. Сейчас принесу, посмотрите.

ВАРВАРА. Хоть бы до белого дня дожила.

ЛЮСЯ. Давайте ложиться. Неизвестно, какая будет ночь.

ИЛЬЯ. Я, однако, в баню пойду, найти только, что постелить.

МИХАИЛ. Это найдем.

ИЛЬЯ. В случае чего, будите – ага.

ЛЮСЯ. Ложись, усни, пока можно.

(Люся садится за стол ,начинает шить на машинке)

ВАРВАРА. Слава тебе, господи! Думаю, кто тут такой. Прямо всю затрясло. Че это тебе приспичило? На похороны, че ли, черное-то приготовляешь?

ЛЮСЯ. Неужели об этом надо спрашивать?

ВАРВАРА. А че я такого сказала?

ЛЮСЯ. Ничего.

ВАРВАРА. Шей… я тебе ничего не говорю. Я вот посижу возле тебя маленько и уйду. Мешать не буду. Че это он кричит?

ЛЮСЯ. Не знаю. Сигналы кому-то подает.

ВАРВАРА. Другого места не нашел, где подавать. Прямо всю перевернуло.

Разве теперь до сна? Все буду думать, как да что? Ты долго здесь будешь?

ЛЮСЯ. Пока не сошью.

ВАРВАРА. Не надо было нам ложиться, ох, не надо было. Сидели бы, разговаривали. Все веселей. Чует мое сердце: не к добру это. Люся!

ЛЮСЯ. Что?

ВАРВАРА. Или уж мне кажется, или правда. Иди посмотри. Иди. Ой-ёё-ёшеньки!

ЛЮСЯ. Да иди ты, иди. Живая. Ты ложись. Я, пока шью, буду смотреть, потом разбужу тебя.

ВАРВАРА. Да разве я усну? Илья хитрый, ушел из избы, а я тут как хочешь. Лучше я возле тебя посижу.

ЛЮСЯ. Сиди, если хочешь.

ВАРВАРА. Я тихонько буду. Ты это платье после с собой обратно повезешь, нет?

ЛЮСЯ. А что?

ВАРВАРА. Я к тому, что, если не повезешь, я могла бы взять.

ЛЮСЯ. Зачем оно тебе? Оно же на тебя не полезет.

ВАРВАРА. Я не себе. У меня девка уж с тебя вымахала. На нее как раз будет.

ЛЮСЯ. А что, твоей девке носить нечего?

ВАРВАРА. Есть у нее платьишки, да уж все поизносились. А девке, известно, пофорсить охота.

ЛЮСЯ. Уезжать буду, отдам.

ВАРВАРА. Я так и скажу: от тетки, дескать, подарок.

ЛЮСЯ. Говори, как хочешь. Иди, ложись. Я здесь лягу.
(Утро)

НАДЯ. Сшила она вчера, нет?

ВАРВАРА. Сшила. По мелочи только кой-чего не успела. Пойдем, разбудим ее. Прямо не могу.

НАДЯ. Сейчас. Молоко вынесу.

(будят Люсю)

ЛЮСЯ Что? Что?

ВАРВАРА. Не знаю. Сама не знаю. Ты погляди. Матушка ты моя, матушка-а! Да открой же ты свои глазыньки-и!

МИХАИЛ. Отмаялась? Ох, мать, мать... Надо телеграмму Володьке отбить.

НАДЯ Ты что?! Ты почему такой-то?

ЛЮСЯ. Жива.

МИХАИЛ. Живая?! Какую холеру ты тогда здесь воешь, как при покойнике? Иди на улицу — Нинку еще разбудишь! Завела свою гармонь.

ЛЮСЯ. Тише! Идите отсюда все.

(в бане)

ВАРВАРА.Илья!!!... Живая наша матушка, живая.

ИЛЬЯ. Живая — так зачем будишь?

ВАРВАРА. Сказать тебе хотела, обрадовать.

ИЛЬЯ. Выспался, тогда и сказала бы. А то в рань такую.

ВАРВАРА. Да уж не рано. Это туман.

(за столом завтрак)

НАДЯ. Ой, про рыжики-то я забыла!.. Достала, чтобы угостить, и спрятала. Берите, пробуйте. Не знаю, только усолели, нет ли.

МИХАИЛ. Ну, как под рыжики не выпить? А. Варвара?

ВАРВАРА. Вам хоть под рыжики, хоть под крыжики, чего говорить.


ЛЮСЯ. Рыжики! Рыжики! Я уже забыла, что они еще на свете есть — сто лет не ела. Даже не верится.

ИЛЬЯ. Рыжики — это ага. Это вам не что-нибудь. Вот если бы к рыжикам да еще бы что-нибудь. Когда рыжики под это дело - это ага!

ЛЮСЯ. У нас Татьяна раньше любила рыжики собирать. Все места знала. Я с ней как-то пошла, она еще совсем девчонкой была, а не успела я оглянуться, у нее уже полное ведро. Спрашиваю: «Ты где их взяла? Почему они тебе попадаются, а мне нет? Ты их, наверное, заранее нарвала и где-нибудь спрятала, чтобы мне доказать». Она обиделась. Так, поодиночке, и домой вернулись, она с полным ведром, а у меня только-только дно прикрыло.

МИХАИЛ. А она до конца никогда не выбирала. Если маленький — оставит, а на другой день придет, он уже подрос. Все места помнила. Я сам-то больше любил грузди собирать — быстрей, они гнездами растут.

ЛЮСЯ. Лучше всех у нас Илья грибы собирал. Набьет в ведро травы, а сверху положит несколько грибов, будто ведро полное.

ИЛЬЯ. Было, ага.

ЛЮСЯ. А помните, как мама всех нас отправляла рвать дикий лук за Верхнюю речку? Там какое-то болото было, а лук рос на кочках. Все вымокнем, вымажемся, пока нарвем,— даже смотреть смешно. Мешки сложим на сухом месте и прыгаем с кочки на кочку. И еще соревновались, кто больше нарвет, даже воровали друг у друга. А за чесноком плавали на остров, там же, напротив Верхней речки...

МИХАИЛ. На Еловик.

ЛЮСЯ. На Еловик, да. Там еще косили для колхоза, вся деревня туда переезжала во время сенокоса. Помню, как я гребла: жарко, пауки жалят, сено лезет в волосы, под одежду...

ВАРВАРА. Пауты, поди, а не пауки. Пауки паутину по углам плетут, а не жалят.

ЛЮСЯ. Может, и пауты. Все равно у них какое-то другое название, это здесь так зовут. А для себя мы косили на другом острове... сейчас вспомню, как он называется. Тоже деревянное такое название.

МИХАИЛ. Лиственничник.

ЛЮСЯ. А за чесноком плавали на остров... Ну, рыжики-то, вроде, есть?


НАДЯ. Рыжики в этом году есть.

ЛЮСЯ. Надо хоть за рыжиками сходить. А то все разберут.

ВАРВАРА. По рыжики-то сходить — можно было, поди, без телеграммы сюда приехать.

ЛЮСЯ. С тобой, Варвара, совершенно невозможно стало разговаривать.

ВАРВАРА. Да никто ниче и не говорит, я не знаю, че ты на меня взбеленилась.

ЛЮСЯ. Я же еще и взбеленилась!

ВАРВАРА. Я ли че ли?

НАДЯ. Да вы кушайте. А то картошка совсем остынет. Рыжики хвалили, хвалили, а сами не берете. Кушайте все, а то теперь до обеда.

МИХАИЛ. Татьяна должна подъехать. Соберемся.

ИЛЬЯ. К обеду должна, ага.

МИХАИЛ. Если из района, может, и раньше.

ВАРВАРА. Поди, в заезжей или у чужих людей ночевала, а к нам не пошла, побрезговала.

МИХАИЛ. Нет, Татьяна обязательно зайдет. Татьяна у нас простая.

ВАРВАРА. Была простая, а теперь еще надо поглядеть какая. Столько дома не была.

ИЛЬЯ. Ей дальше всех ехать, оттуда сильно-то не набываешься.

ВАРВАРА. А кто велел ей туда забираться? Уж если ей обязательно военный был нужон, они везде теперь есть, могла бы поближе где подыскать. А то, как сирота казанская, без огляду улетела.

ЛЮСЯ. С нашей Варварой лучше не спорить. Она всегда права.

ВАРВАРА. Не любите, когда правду-то говорят.

ЛЮСЯ. Вот видите. Спасибо, Надя. С таким удовольствием поела рыжиков.

НАДЯ. Да вы их мало совсем и брали. Не за что и спасибо говорить.

ЛЮСЯ. Нет, для меня немало. Мой желудок уже отвык от такой пищи, поэтому я боюсь его сразу перегружать.

ВАРВАРА. От рыжиков поносу не будет, они для брюха невредные. Я по себе это знаю, и ребятишки у меня никогда от рыжиков не бегали.(Люся уходит) Че это она?

ИЛЬЯ. Кто ее знает.

ВАРВАРА. Прямо ниче и сказать нельзя.

ИЛЬЯ. А ты с ней по-городскому разговаривай, по-интеллигентному, а не так…

ВАРВАРА. Я-то по-городскому не умею, а она-то, поди, из деревни вышла, могла бы со мной и по-деревенски поразговаривать.


ИЛЬЯ. Она, может, разучилась.(Уходят с Михаилом)

ВАРВАРА. Она разучилась, я не научилась — че ж нам теперь — и слова не сказать?

(во дворе)
Илья. Тебе когда на работу?

Михаил. Я на три дня отпросился.
МИХАИЛ. Видать, невредная у нас все же мать была. И день для нее вон какой выдался. Не каждому такой дают.

ИЛЬЯ. Погода установилась, ага.

МИХАИЛ. Скажи все же, ведь знали, что вечно жить не будет, что близко уж. Вроде привыкнуть должны, а не по себе.

ИЛЬЯ. А как иначе. Мать.

МИХАИЛ. Мать... это правильно. Отца у нас нет, а теперь мать переедет, и все, и одни. Не маленькие, а одни. Скажем, от нашей матери давно уж никакого толку, а считалось, первая ее очередь, потом наша. Вроде загораживала нас, можно было не бояться. А теперь живи и думай.

ИЛЬЯ.А зачем об этом думать? Думай не думай...

МИХАИЛ. Оно и незачем, а все равно. Вроде как на голое место вышел, и тебя видать. Опять же о своих ребятах если сказать. При живой бабке они все будто маленькие, и сам ты молодой, а теперь вот, умри она, ребяты сразу начнут тебя вперед подталкивать. Они же, холеры, растут, их не остановишь, начнут тебя подталкивать. Нинка, я тебя, как кошку, носом буду тыкать, так и знай. Сколько раз говорить тебе, чтоб подальше ходила!

НИНКА. Курицы склюют.

МИХАИЛ. Я тебе покажу — курицы.

НИНКА. Покажешь, покажешь, ничего ты не покажешь.

МИХАИЛ. День как для матери выдался.

ИЛЬЯ. Думаешь, сегодня мать…

МИХАИЛ..Какой день без памяти. Нам, однако, надо вот что сделать. Пока в магазине белая есть, надо, однако, взять. А то завтра деньги привезут, ее всю порастащат. Потом бегай.

ИЛЬЯ. Водку, что ли?

МИХАИЛ. Но. Белую. А эту, красную, я не уважаю.

ИЛЬЯ. Все равно для женщин взять придется.

МИХАИЛ. Немножко возьмем, и хватит. Теперь женщины тоже не сильно-то ее пьют. Все больше нашу.

ИЛЬЯ. Кругом равноправия требуют?

МИХАИЛ. Но.

ИЛЬЯ. Сколько водки будем брать?

МИХАИЛ. Ящик, однако, надо. Полдеревни придет. Позориться тоже неохота, у нас мать будто не скупая была.

ИЛЬЯ. Ящик возьмем, ага.

МИХАИЛ. У тебя с собой какие-нибудь деньги есть?

ИЛЬЯ. Есть, конечно.

МИХАИЛ. Я У Нади возьму.

ИЛЬЯ. У сестер брать будем?

МИХАИЛ.У Варвары и брать нечего. У Люси возьмем. Как ее будешь отделять? Еще обидится.

ИЛЬЯ. Сейчас сразу пойдем?

МИХАИЛ. А чего тянуть? Это мы правильно догадались, надо взять. Теперь уж дожидаться нечего. Нет, мать надо проводить как следует, на мать нам пожаловаться нельзя.(уходят)
НИНКА. Она сама-а…

ЛЮСЯ. Что сама? Что?

НИНКА. Это не я-а. Она сама-а...

ЛЮМЯ. Да что она сама? Говорить умеешь.

НИНКА. Она сама глазы открыла и сама меня увидала...

НАДЯ. Сама ее увидала. А почему я тебя увидала, что ты к ней в чемодан лезешь?

НИНКА. Она сама мне показала! Ты не видала и не говори.

НАДЯ. Я вот тебе поразговариваю так с матерью. За моду взяла.

ЛЮСЯ. Подожди, Надя, куда она тебе показала?

НИНКА. Куда... куда... Под кровать.

НАДЯ. Она там в своем чемодане конфеты для нее держит.

ЛЮСЯ. А как она тебе показала? Как это было? Ну?

НИНКА. Я на нее смотрела, а она на меня не смотрела, а потом глазы открыла и показала.

ЛЮСЯ. Она тебе ничего не говорила?

НИНКА. Не говорила.

ВАРВАРА. Ой-ёшеньки. Че ж это будет-то?

НАДЯ. Она у нас вообще-то не пакостливая, никогда не замечала. Может, на мать, правда, озаренье какое перед смертью нашло.
(Входят в баню с ящиком водки)

МИХАИЛ. Пускай стоит тут.

ИЛЬЯ. А не холеры ей тут не будет.

НАДЯ. Мужики, идите скорей.

МИХАИЛ. Что там такое?

НАДЯ. Нинка сказала, что мать глазы открывала.


НАДЯ. Мать...

ЛЮСЯ. Мама… Ты слышишь нас?

СТАРУХА. Лю-ся, Илька. Вар-ва-ра.

ЛЮСЯ. Мы здесь, мама, здесь.

СТАРУХА. Таньчора.

ЛЮСЯ. Танчора.

ВАРВАРА. Еще не приехала.

ИЛЬЯ. Она вот-вот будет.

ЛЮСЯ. Теперь уж скоро.

СТАРУХА. Гос-по-ди… Приехали. Я… Я…

ЛЮСЯ. Лежи, мама. Мы все понимаем, не говори.

СТАРУХА. Где вы меня нашли? Где я есть-то?

ВАРВАРА. Здесь с нами.

ЛЮСЯ. Тебе, может, дать попить?

СТАРУХА. Надя… Ты бы сварила мне кашу... ту, которую маленькой Нинке варила. Из крупы. Жиденькую.

НАДЯ. Манную, что ли?

СТАРУХА. Ее, маненько горло промочить.

ИЛЬЯ. А? Видали? Мать-то наша, а?

МИХАИЛ. Нашу родову так просто в гроб не загонишь.

НАДЯ. Печь-то совсем остыла.

ЛЮСЯ. У вас электроплитка есть?

МИХАИЛ. Сейчас.(достает электроплитку и готовит её)

ИЛЬЯ. Кашу, говорит, хочу — ага. Видал? А я, правду сказать, не верил, думал, все, концы. А она: кашу, говорит, хочу, варите, говорит, мне кашу. Без каши я ничего не знаю.

МИХАИЛ. Ослабла. Столько дней крошки не брала.

ВАРВАРА. Потерпи, матушка, потерпи, скоро сварим.

ЛЮСЯ. Ты что же, в чугуне собираешься варить?

ВАРВАРА. А че?

ЛЮСЯ. Целый чугун7

ВАРВАРА. А че?

ИЛЬЯ. Мать-то, мать-то наша… Ай, да молодчина!

МИХАИЛ. В гроб не загонишь.

ИЛЬЯ. Кто бы мог подумать? Мы с тобой ей водку на поминки берем, а она говорит, подождите, говорит, добрые люди, дочери мои и сыновья, я еще каши не наелась. Каши еще не наелась, а без каши я ничего не знаю. Проголодалась, значит.

МИХАИЛ. Старухи вообще долго живут. Вот заприметь, на ют вся сойдет, душе не в чем держаться, а все шевелится. Откуда что берется! (включает электроплитку она не работает)

Свет только после шести дадут.

(Уходят)

(все дети собираются у кровати матери)

СТАРУХА. А меня будто кто в бок толкнул – ребята приехали.

ИЛЬЯ. Приехали, мать, приехали… Все впорядке.

ВАРВАРА. Не кричи так громко. Не видищь, че ли?

ЛЮСЯ. Ты успокойся, мама.

СТАРУХА. Дождалася, господи. А я пробудилася и ниче понять не могу, то ли я это, то ли уж не я. Думаю, кто это меня красным днем дразнит? Рази я надеялась? Ить, думала, что я померла.. Лежу и думаю: «Не иначе как человеку уж после, как он помрет, последняя радость дадена: ишо раз поглядеть, че он от себя оставил, об чем его сердце болело».

ИЛЬЯ. Ну, мать, молодец ты у нас. Вчера ни слова, сегодня прямо по писаному чешешь.

ЛЮСЯ. И правда, мама, не говори много.

СТАРУХА. Молчать, че ли, буду? В кои веки ребят своих вижу и молчать.

ИЛЬИЯ. Да нет, пускай говорит, если может.

СТАРУХА. Это все вы. Из-за вас. Я ить там уж была. А вы приехали — я назадь. Мертвая не мертвая, а назадь, сюды к вам воротилась. Бог помог. У какой матери середь своих ребят силы не прибудет? Да ишо если столько не видала их. Меня тепери ишо на руках будто кто держит. Вы-то когда приехали?

ЛЮСЯ. Мы с Ильей вчера вечером.

СТАРУХА. Гостинцы мне никакие не привезли?

ЛЮСЯ. Мы ведь торопились, мама, некогда было. Кое-как успели.

(входит Надя с кашей в кружке, студит)

СТАРУХА. Я ить не себе. Мне ниче не надо. Я это Нинке, холёсенькой моей. В чемодан для ее спрячу и после по одной достаю. И себе радость, и ей. А она уж разнюхала. Лезет ко мне: «Давай, баба, посмотрим, че там лежит». А я вроде ниче не понимаю, как маленькая, играюсь с ей, и на душе легче.

ЛЮСЯ. Я утром схожу в магазин, куплю что-нибудь.

НАДЯ. Да не надо ей ничего. Голодная она, что ли? Это от баловства.

СТАРУХА. Сходи, сходи. Напоследок ее покормлю.

ЛЮСЯ. Хорошо, мама, я куплю.( берёт у Нади кашу) Попей, мама. Ничего, мама! Ничего. Поправишься, и все будет хорошо. Еще попей.


СТАРУХА. Ой, задохнулась вся. Хуже работы.

ЛЮСЯ. Ничего, мама, так и надо. Желудок сразу перегружать нельзя, потом можно еще попить.

СТАРУХА А я ить, Варвара, слыхала, как ты вчерась надо мной ревела. Голос твой был, твой — я помню. Только я-то подумала, что это ты надо мной над мертвой уж ревешь. Ну. Я ишо раньше, как в памяти была, лежу и думаю: «Вот помру, приедет Варвара, обголосит меня, и то ладно». Так на тебя и надеялась. А тут слышу: ты. Вот я и посчитала, что это я тебя скрозь смерть слышу — не иначе. А кто скажет, моить, оно потом ишо сколько данить слышат. Кто скажет? Никто не скажет. Глаза-то им закроют, а уши открытые.

ИЛЬЯ. Ты о чём это там, мать?

СТАРУХА. Да я сама не зню об чём говорю. Мне только бы Таньчору дождаться. Че от она так долго не едет? Мне только бы Таньчору дождаться. Че от она так долго не едет? А ну как че стряслось?

ЛЮСЯ. Приедет, мама, не беспокойся. Ей далеко ехать. Обязательно приедет.

СТАРУХА. Вы сами-то покуль не уезжайте от меня, побудьте со мной маненько. Таньчора приедет, я не буду вас задерживать. Я знаю: вам долго, подимте, нельзя.

ЛЮСЯ. Никто пока и не собирается уезжать.

САРУХА. Я не стану вам надоедать, я тихонько. Лежу и лежу. Это я сичас разговорелась, долго не видала вас. Потом я молчком буду. Вы занимайтесь своим делом, каким охота, а я за день хошь раз на вас взгляну, и мне хватит.

ВАРВАРА. Не говори так, матушка, Не говори так, а то я заплачу.

СТАРУХА. Глаза открою: вы тут, возле. Сичас, кажись, взлетела и полетела бы куда-нить, как птица какая, и всем рассказала бы...

4 эпизод

ЛЮСЯ. Михаил, иди-ка сюда.

МИХАИЛ. Что там такое?

ЛЮСЯ. Посмотри-ка

МИХАИЛ. Куда?

ЛЮСЯ. Вот сюда, сюда.

МИХАИЛ. Ну и что?

ЛЮСЯ. Как «ну и что»? Неужели ты не видишь, на каких простынях лежит у вас мама? Разве можно больному и старому человеку, твоей матери, спать на таких простынях? Как тебе только не стыдно?


МИХАИЛ. Что ты меня стыдишь? Я что тебе — простынями заведую?

ЛЮСЯ. Но посмотреть-то ты мог? Сказать, чтобы их постирали, уж, наверное, ты мог? Это-то нетрудно. Или тебе все равно, в каких условиях находится наша мама? Ведь ты здесь хозяин.

СТАРУХА. Люся! Люся! Я ить надсадилась тебя кричать. Ты пошто у меня-то не спросишь?

ЛЮСЯ. Мама, я сейчас разговариваю с Михаилом, а не с тобой.

СТАРУХА. Да пошто с Михаилом-то, когда я тебе говорю. Мне Надя хуже горькой редьки надоела с этим простыням: давай выташу да давай выташу. Я ей говореть устала, чтоб отвязалась. Помру — одну холеру обмывать надо, без этого в гроб не кладут.

ЛЮСЯ. Зачем ты заводишь опять об этом разговор?

СТАРУХА. Зачем? Напужала ты меня. Думаю, че там она подо мной увидала, неужли я че наделала? С меня тепери какой спрос? Хуже малого ребенка. Сама себя не помню.

ЛЮСЯ. Зато твой сын должен помнить и о себе и о тебе. На то он и сын. У меня в голове не укладывается, как это ты, наша мать, можешь лежать на таких простынях. И никому до этого нет дела, все считают, что так и надо. Безобразие!

(Люся выбегает )

МИХАИЛ. Дались тебе эти простыни.

СТАРУХА. Здря ты, Люся, здря при ей говореть стала. Она тут невиноватая. Она сколь раз ко мне вязалась. А мне все неохота было шевелиться. И неохота, и боюсь.

ЛЮСЯ. Но ведь я ей ничего и не говорила.

СТАРУХА. Дак оно и не ей, а все равно ей. Кому ишо? Она за мной ходит, не Михаил.

ВАРВАРА. Ой-ёй-ёшеньки! Прямо не знаю, че и сказать.

ИЛЬЯ. Не знаешь — молчи. Гляди, беда какая!

ВАРВАРА. А я тебе ниче и не говорю.

ИЛЬЯ. Я тебе тоже.

СТАРУХА.Я тут покуль без памяти была, Мирониха не приходила поглядеть на меня?

МИХАИЛ. Да вроде нет.

СТАРУХА. Прибежит. Как услышит, что я оклемалась, прибежит, расскажет мне че-нить. Скажет: «Тебе, девка, пошто смерть-то не берет?» Варвара, погляди, сени у ей полые, нет?


ВАРВАРА. Нет, вроде на заложке.

СТАРУХА. Убежала куда-нить. А пускай побегат, покуль ноги носят. Ишо належится.

ИЛЬЯ. Мать, мать, ты не будешь возражать, если мы с Михаилом за твое выздоровление немножко выпьем?

ВАРВАРА. Ну, мужики, ну, мужики, вы без этого прямо жить не можете.

ИЛЬЯ. Не можем — ага.

СТАРУХА. Да пейте, когда уж вам так охота. Только чтоб не здесь, не возле меня. Мне его на дух не надо.

ИЛЬЯ. Мы ведь, мать, за тебя. Чтобы ты больше не хворала—ага.

СТАРУХА. Да пейте хошь за нечистую силу. Ей это боле поглянется.

ИЛЬЯ. Ну, ты тоже скажешь: за нечистую силу...

СТАРУХА. За ее и есть.

МИХАИЛ. Да нет, мать, мы немножко. Только так, для аппетита.(уходят в баню)
5 эпизод

СТАРУХА. На Надю я пожалиться не могу, он мне сын родной, она мне невестка, а я никому не скажу, что она мне че плохое сделала. За мной ходить тоже ить терпение надо иметь. И попить подаст, и в грелку воды нальет. Я ить, когда холод, грелкой этой только и живу, а без Нади я давно бы уж пропала — че тут говореть. Михаил он трезвый-то человек, рази уркнет когда, а как пьяный напьется —и ко мне вяжется, и к ей.

ЛЮСЯ. Как это вяжется?

СТАРУХА. Как... А так. От зачнет он с ее вино это требовать, а сам уж на ногах койни-как стоит. Вынь да положь ему. Где она его возьмет, на какие шиши? Сам бы маленько подумал. Нет, ему хошь кол на голове теши, он свое. А попробуй я его заворотить, он на меня, да с таким злом: «Ты, мать, лежишь и лежи, помалкивай». Я и молчу. А то придет, он так же сядет: «Давай, мать, поговорим». Об чём я с им, с пьяным, буду говореть, когда у его голова не держится. «А, ты со мной не хочешь разговаривать? Я тебя кормлю, пою, а ты поговореть со мной брезгуешь?» Да я пошто брезгую-то? Приди ты, когда в уме, и разговаривай, а не так. Ну. Пристанет — ой-ёй-ёй! Я его, пьяного, не дай бог, бояться стала. Ну. Я и Нинку к себе беру спать, когда он там крылит..


ЛЮСЯ. Вот оно что.

СТАРУХА. А потом проспится, опеть ниче.

ВАРВАРА. Пить не надо.

СТАРУХА. Дак а кто говорит, что надо? Тепери уж тот золотой человек, кто и пьет, да ума не теряет. А совсем непьющего на руках надо носить и людям за деньги показывать: глядите, какая чуда.

ВАРВАРА. Докатился, докатился.

ЛЮСЯ. Я поговорю с ним. Я с ним поговорю — не обрадуется. Что это, в самом деле, такое?! «Пою, кормлю...» Этого еще не хватало.

СТАРУХА. Не надо ему ниче говореть. Пускай. Мне тоже охота помереть с миром, чтоб никто меня злом не поминал. Тогда и смерть легкая будет. И промеж собой не надо из-за меня ругаться, мне же от этого и хуже. Я помру, а вам ишо жить да жить. И видеться будете, в гости друг к дружке приезжать. Только почаще в гости-то ездите, не забывайте брат сестру, сестра брата. И сюда тоже наведывайтесь, здесь весь наш род. И я тут буду, никуда отсюда не стронусь. Посидите надо мной, а я вам какой-нить знак дам, что чую вас, каку-нить птичку пошлю сказать.
6 эпизод

МИХАИЛ. Ку-ку! Ну как, мать, у тебя тут дела?

ИЛЬЯ. А что дела? Мать у нас молодец. Обманула свою смерть, и никаких.

СТАРУХА. Смерть не омманешь.

ИЛЬЯ. Обманула, мать, обманула, не отказывайся. И правильно сделала. Свет не без добрых людей. Найдется кому помирать.

МИХАИЛ. Вот именно.

ВАРВАРА. А ты, бессовестный, лучше бы помалкивал.

МИХАИЛ. Что такое?

ИЛЬЯ. «Ты сидера бы, морчара, будто деро не твое».

ВАРВАРА. Бесстыжий!

ЛЮСЯ. Я бы на твоем месте, Михаил, в самом деле лучше молчала. То, что ты позволяешь себе с мамой, ни в какие ворота не лезет. Запомни: мы маму в обиду не дадим и не позволим тебе над ней издеваться.

МИХАИЛ. Да вы что — белены объелись?! Кто над ней издевается?

ЛЮСЯ. Ты-ы.

МИХАИЛ. Я?! Что я с ней, интересно, делаю? Говори, говори, раз начала.

СТАРУХА. Люся, Люся. Ты пошто такая-то? Я ить тебя христом-богом просила. Не ругайтесь вы, пожалейте вы меня.


МИХАИЛ. Нет, пускай она скажет.

ЛЮСЯ. Хорошо, мама, сейчас не будем. Но запомни, Михаил, разговор у нас с тобой не закончен.

МИХАИЛ.Ты посмотри на них. Набросились. Родные сестры называется. Ничего себе.

ЛЮСЯ. Мы с тобой попозже об этом поговорим.

МИХАИЛ. Не пугай, никто тебя не боится.

ИЛЬЯ. Ты, Михаил, мать не обижай. Мать обижать нельзя.

МИХАИЛ. Это ты правильно говоришь. Грех. Я мать никогда не обижаю.

ИЛЬЯ. Мать нам жизнь дала.

МИХАИЛ. Это ты очень даже правильно говоришь. Я ведь все понимаю. Ты думаешь, почему они на меня накинулись? Потому что злятся: я их с места снял, телеграмму отправил, а мать возьми да и не помри. Вроде зря я их вызвал, вроде обманул. Я понима-а-ю.

ЛЮСЯ. Ты хоть думаешь, о чем ты говоришь? Или ты совсем уж ничего не соображаешь?

СТАРУХА. Люся, Люся, не надо!

ЛЮСЯ. Как тебе только не стыдно?!

МИХАИЛ. А что, не так что ли?

СТАРУХА. Михаил…

ЛЮСЯ. Да ты, хоть бы мамы постыдился.

ВАРВАРА. Бессовестный, бессовестный!

МИХАИЛ. А ты помолчи, чудечко на блюдечке.

ВАРВАРА. Чудечко?

СТАРУХА. Михаил…

ВАРВАРА. На блюдечке?

СТАРУХА. Ты пошто такой-то?

ИЛЬЯ. Так, Михаил, тоже нельзя.

МИХАИЛ. Если нельзя, не буду. Ты старше меня, я тебя уважать должен.

ИЛЬЯ. Дело не в этом.

МИХАИЛ. Я понимаю: дело не в этом.(уходят в баню)

СТАРУХА. Танчора! Господи, упаси и помилуй. Че делают?! Че делают?!
7 эпизод (УТРО)

СТАРУХА. Господи...

НИНКА.(ложится на кровать к старухе) Вот ты умрешь, я всегда буду здесь спать.

СТАРУХА. И спи и спи. Здесь тебе близко от печки теплей будет, а то и правда, — скоро зима. Здесь ты, как у Христа за пазухой, сберегешься и горюшка знать не будешь. Ой ты, холёсенька ты моя! Как большая, все понимает.

ВАРВАРА. Ой-ёёё-шеньки! Сидишь, че ли?


СТАРУХА. Дак видишь, сидю.

ВАРВАРА. А тебе сидеть-то можно ли?

СТАРУХА. У кого я буду спрашивать, можно ли, нельзя? Сяла и сижу.— ВАРВАРА. Смотри не упади.

СТАРУХА. Не присбирывай. Я пошто упаду-то? Упасть дак я бы без тебя давно упала, а то сижу.

ВАРВАРА. Это тебя Нинка, поди, с кровати-то согнала?

СТАРУХА. Не говори здря. Я ишо до ее сяла.

ВАРВАРА. Че-то во сне видала, а че, заспала, не помню. Че-то нехорошее. Я скорей сюда, думаю, не с тобой ли че.

СТАРУХА. Нет покуль. Ты сходи к Миронихе. Не с ей ли че доспелось? Одна ить как перст. Помрет и будет лежать, глазами посверкивать.

ВАРВАРА. С чего она помрет-то?

СТАРУХА. Корова у ей седни не кричала. А с чего помирают? С радости, че ли? Она бегучая-то бегучая, а до ста годов бегать не будет.

ВАРВАРА. Налажусь, схожу.

СТАРУХА. Сходи, сходи. У меня об ей сердце болит.

(входитЛюся)
9 ЭПИЗОД

СТАРУХА. Разбудили мы тебя со своим разговором. Спи, я молчком буду

ЛЮСЯ. Я выспалась.

СТАРУХА. Ниче во сне не видала?

ЛЮСЯ. Нет.

СТАРУХА. А Варваре, говорит, че-то нехорошее являлось, а че, не помнит. А тут Таньчоры все нету и нету. Я уж боюсь про ее и думать.

ЛЮСЯ. Приедет, не волнуйся. Сегодня обязательно должна приехать.

СТАРУХА. Дак и вчерась вы мне так же говорели, а где она? Я всю ночь глаз не смокнула. Думаю: ну, как все уснут, а Таньчора приедет и зачнет стучать.

ВАРВАРА. Вспомнила, матушка, вспомнила.

СТАРУХА. Че вспомнила?

ВАРВАРА. Да сон-то. Сон-то и правда нехороший. Я тебе сразу сказала, нехороший сон — так оно и есть. Я как знала.

СТАРУХА. Ну-ну?

ВАРВАРА. Вот будто сидим мы, бабы, кругом, а бабы все какие-то незнакомые, ни одной не знаю. Вот будто сидим мы и лепим пельмени. И как ты думаешь, че мы в начинку-то в них кладем?

СТАРУХА. Откуль я знаю?


ВАРВАРА Грязь.

СТАРУХА. Че кладете?

ВАРВАРА. Грязь. Под ногами у нас грязь, мы ее вместо мяса и берем. И такие будто радые, что у нас пельмени-то с грязью будут. Прямо смеемся от радости. А я еще и говорю: «Вы, бабы, почему плохую-то грязь берете, какие у нас так пельмени выйдут? Никакого навара. Вот здесь у меня грязь пожирней, ее берите». Они и стали у меня брать. Как вспомню, так меня всю дрожью обдает.

ЛЮСЯ. Ты свои сны лучше бы при себе держала, — посоветовала ей Люся.

ВАРВАРА. Если я его видала, как я должна говорить, что не видала?

ЛЮСЯ. Ну и ела бы свои пельмени сама. Она и так выдумывает, будто какой-то чужой жизнью живет, а тут еще ты со своими снами. Такая чуткость, что просто с ума сойти можно.

ВАРВАРА. Че ни скажи, все не так, все не так. Ой-ёшеньки! Кругом Варвара виноватая, одна Варвара, больше никто. Теперь уж у нее и во сне смотреть нет права. А я как от них буду закрываться, если я сплю, а они сами мне в глаза лезут. Я их не зову. Мне че, теперь и не спать совсем?

СТАРУХА. А ты не все слушай, че тебе говорят.

ЛЮСЯ. Как я буду не слушать, когда она при мне это говорит? Я, поди, не глухая. Она говорит, я и слушаю.

СТАРУХА. Ох, Варвара ты, Варвара! В кого ты у нас такая простуша. К Миронихе-то сходила, нет?

ВАРВАРА Нет еще. Счас пойду.

СТАРУХА. Сходи, Варвара, сходи. Не доспелось ли с ей че?

ВАРВАРА. Счас, счас иду.

СТАРУХА. Землю во сне видать — это, однако, и не к худу совсем.
ГОЛОС ХАРЧЕВНИКОВА. Надя, крикни Михаила!

НАДЯ.(проходит из бани с бутылками) Спит еще.

ХАРЧЕВНИКОВ. Скажи, спрашивал.

НАДЯ. Сами найдетесь.

(в бане)

МИХАИЛ. Илья! Слышь, Илья! Вставай, хватит тебе спать.

ИЛЬЯ. Рано же еще.

МИХАИЛ. Какой там рано! Как ты?

ИЛЬЯ. Вроде живой.

МИХАИЛ. А меня будто через мясорубку пропустили.


ИЛЬЯ. Перестарались вчера — ага.

МИХАИЛ. Покупная, холера, болезнь.

ИЛЬЯ. Что?

МИХАИЛ. Покупная, говорю, болезнь. Деньги плочены.

ИЛЬЯ. Точно.

МИХАИЛ. Раньше, что пил, что не пил, наутро встал и пошел. А теперь пьешь ее, заразу, стаканьями, а выходит она по капле. Маята жуткая. Илья!

ИЛЬЯ. Поправиться-то надо. А закусить-то совсем нечем.

ВАРВАРА. (входит)Это ты, че ли?

МИХАИЛ. Нет, не я. Исус Христос.

ВАРВАРА. Да ну тебя! Я думала, Илья один. Пришла ему сказать, что матушка-то у нас уж сидит.

МИХАИЛ. Сидит?

ВАРВАРА. Сидит, сидит. Сидит, смотрит. Ноги вниз опустила...

ИЛЬЯ. Голову наверху держит?

ВАРВАРА Ты, Илья, не подсмеивайся, не надо. Вот пойдите, пойдите поглядите, как матушка сидит. А то потом скажете, что Варвара придумала.

МИХАИЛ. Так, а что глядеть, пускай сидит. Сильно-то надоедать ей не надо. Смотрите только, чтобы она у вас не упала.

ВАРВАРА. Нет, нет, она хорошо сидит.

ИЛЬЯ. Мы потом, попозже придем.

МИХАИЛ. Варвара! А Надя дома?

ВАРВАРА. Дома и Люся дома, и матушка дома. Все дома.

ИЛЬЯ. И матушка дома? Говоришь, сидит?

ВАРВАРА. Да ну вас!

ИЛЬЯ. Карауль там мать, а то она куда-нибудь убежит, искать потом надо. Иди, иди.

ВАРВАРА. Пойду я. Далась вам эта баня.

МИХАИЛ. Так что, Илья, Вроде дело на поправу пошло.

ИЛЬЯ. Закусить-то совсем нечем.?

МИХАИЛ. Нечем.

ИЛЬЯ. Ладно, давай так.

МИХАИЛ. И правильно. Ты-то часто пьешь?

ИЛЬЯ. Я на машине, мне часто нельзя. В городе с этим строго — ага. И баба у меня с ней никак не контачит. Но уж если где без бабы да без машины, обязательно зальюсь. До самой пробки.

МИХАИЛ. Ну, давай, Илья. Как говорят, пей перед ухой, за ухой и поминаючи уху. Пей, значит, не робей.(пьёт)

ИЛЬЯ. Ухи сейчас бы неплохо — ага. Ну, как пошла, холера?


МИХАИЛ.Куда она денется! Пей, давай, не тяни, а то поперек горла станет.

10 ЭПИЗОД

МИХАИЛ. Кажись, дела на поправку пошло. А все почему пьем? Я так считаю: пьем потому, что теперь такая необходимость появилась — пить. Жизнь теперь совсем другая, все, посчитай, переменилось, а они, эти изменения, у человека добавки потребовали. Мы сильно устаем, и не так, я скажу тебе, от работы, как черт знает от чего. А выпил и будто в бане помылся, сто пудов с себя сбросил. Как ты считаешь?

ИЛЬЯ. Потребность — это точно. Пьем сразу по способности и по потребности. Сколько войдет.

МИХАИЛ.А как не пить? — продолжал Михаил. Подумай только. Ничего впереди нету, сплошь одно и то же. Сколько веревок нас держит и на работе и дома. И все должен, должен, должен, и чем дальше, тем больше должен — пропади оно пропадом. А выпил — как на волю попал, и ты уж ни холеры не должен, все сделал, что надо. А что не сделал — не надо было делать, и правильно сделал, что не делал. Вот скажи мне сейчас, мол, хватит, остановись — разве я остановлюсь? Хотя оно, может, и правда хватит. А все равно мне еще надо, такая у меня натура. Она пока свое не возьмет, ее лучше не удерживай. Она не любит выгадывать, делать только наполовину, ей все надо до отвала, всласть. И работать и пить. Сам знаешь.

ИЛЬЯ. Че же не знаю? Знаю.

МИХАИЛ. А все-таки тогда как-то интересней было. Я работу не из-за денег, а из-за самой работы любил. По двое суток с берега не уходили. Еду нам кому ребятишки, кому бабы в котелочках принесут, поели и опять. Азарт какой-то был, пошел и пошел, давай и давай. Откуда что и бралось! Вроде как чувствовали работу, считали ее за живую, а не так, что лишь бы день оттрубить.

ИЛЬЯ. Тогда ты был помоложе, поздоровей.

МИХАИЛ. Помоложе-то, помоложе... Дело не в этом. Я говорю, что дружно жили, все вместе переносили — и плохое, и хорошее. А теперь каждый по себе. Что ты хочешь: свои уехали, чужие понаехали. Я теперь в родной деревне вроде и сам чужой стал, в незнакомую местность переселился.


ИЛЬЯ. Я тоже вчера заметил, чужих много.

МИХАИЛ. Давай еще по одной.

ИЛЬЯ. Я без закуски больше не могу.

МИХАИЛ. Нинка, иди-ка сюда.

НИНКА. Заче-ем?

МИХАИЛ. Иди-иди, голубушка, тут все узнаешь.

НИНКА. Я больше не бу-у-ду.

МИХАИЛ. Не буду. Тебе сколько можно говорить, чтоб ты место знала?

НИНКА Я больше не бу-у-ду.

МИХАИЛ. «Не бу-у-ду». Только одно и заучила. Вот сейчас возьму и выпорю тебя, чтоб помнила. А дядя Илья посмотрит. Ну, что молчишь?

НИНКА. Я тогда мамке скажу, что ты здесь вино пьешь.

МИХАИЛ. Я вот те скажу! Вот вша какая! Ты погляди на нее.

НИНКА. Тогда не дерись.

МИХАИЛ. А ты помалкивай.

ИЛЬЯ. Ладно, отпусти ты девчонку. Она больше не будет.

МИХАИЛ. Я бы тебя выпорол, да вот дядя Илья не хочет. А за это ты нам с дядей Ильей должна принести чего-нибудь закусить. Ты нам так принеси, чтоб мамка твоя не видала и не слыхала. Поняла?

НИНКА. Поняла.

МИХАИЛ. А я тебе потом за это бутылку дам.

НИНКА. Мне две надо.

МИХАИЛ. Две дам, только беги Христа ради.

ИЛЬЯ. А что делать? Возле матери нам находиться, я считаю, больше незачем — ага. Сам видишь, она уж села. Того и гляди побежит.

МИХАИЛ. Это она может.

ИЛЬЯ. Скажи все же, а! Готовенькая ведь лежала, ничего будто не осталось, а вот что-то подействовало.

МИХАИЛ. Мать у нас еще та фокусница! А я тебе так скажу, Илья: зря она это. Лучше бы она сейчас померла. И нам лучше, и ей тоже. Все равно ведь помрет. А сейчас самое время: все собрались, приготовились. Раз уж собралась, ну надо было это дело до конца довести..

ИЛЬЯ. Что уж ты так? Пусть умрет, когда умрется. Это не от нее зависит.

МИХАИЛ. Я говорю, как было бы лучше, я про момент. А вот вы уедете, и если что, я вам опять должен телеграммы отбивать, а у вас уж нет того настроения. Кто, может, приедет, а кто так обойдется.


ИЛЬЯ. Как же не приехать?

МИХАИЛ. Всякое может быть. Вот Татьяна и теперь не едет.

ИЛЬЯ. Татьяна — ага. Она как знала, не торопится.

(Видение)

ТАНЬЧОРА. Маменька!

СТАРУХА. Заскребыш ты у меня.. Все, бывало, как привязанная, бежит рядышком: мамынька, мамынька. Откуль она эту мамынька взяла? У нас деревне вроде слова такого не было. Потом, когда подросла, называла уже, как все, мамой, но, смеясь, часто вспоминала «мамынька, мамынька». А теперь вот пишет «Мама моя! Мама моя!» Писать она хорошо пишет. Она прямо так на меня и пишет, что мине, так на личность письма, где печати, и указует. Мне принесут их - дак моя грамота кака, я его под подушку к себе и держу. Голову на подушку положу и думаю: этак я почую, чё она мне сказать хочет. Потом-то, правда заставлю зачесть и Надю заставлю и Михаила, а ежели кто чужой зайдет, дак и ему подам, чтоб прочел. Потом-то я на память знаю, чё там в ём, до последнего словечка. А Надя зачнет читать – еу чисто Таньчора со мной говорит.

ТАНЬЧОРА. Ты у нас, мама, молодец.

СТАРУХА. Это еще пошто?

ТАНЬЧОРА. Потому что ты меня родила, и я теперь живу, а без тебя никто бы меня не родил, так бы я и, не увидала белый свет.

СТАРУХА. Ну тебя! Мелешь че-то, мелешь, а че к чему, и сама не помнишь.

ТАНЬЧОРА. Нет, помню. Ты у нас правда молодец, ты и не знаешь, какая ты молодец, ты лучше всех. Скажи, мы у тебя хорошие или нет?

СТАРУХА. Я не говорю, что плохие.

ТАНЬЧОРА. Значит, хорошие. И это все ты, никто больше не смог бы родить и вырастить таких хороших людей, никто — так и знай. Нам с тобой сильно повезло. У кого еще есть такая мать, как у нас? То-то и оно. Ты у нас будешь жить долго-долго, больше всех, потому что ты лучше всех, и мы тебя никому не отдадим, никакой старости. Я даже представить себе не могу, что мы сможем когда-нибудь остаться без тебя.

СТАРУХА. Посмотреть бы на нее хоть через щелочку, хоть разок, чтобы понять, что с ней сталось, как живется ей на дальней стороне, среди чужих людей, без матери. Это я сама виноватая, что столь не видала ее. Ну, че я сделала, чтобы свидеться? Да ни че палец о палец не ударила. Только и знала, что ждать.

12 ЭПИЗОД

(В бане)

НИНКА. Мамка нехорошая.

МИХАИЛ. Твою мамку повесить мало.

НИНКА. Давай, папка, повесим ее и поглядим.

МИХАИЛ. У меня-то бы не заржавело, да сильно много чести ей будет,

ИЛЬЯ. А что она тебе сделала?

НИНКА. Да-а. Она говорит, что это я хлеб украла. Сама ниче не видала, а сама говорит, что видала.

МИХАИЛ. Это она тебя на понт берет. Не соглашайся.

НИНКА. Я и так. Я говорю: спроси хоть у папки, хоть у дяди Ильи.

МИХАИЛ. А вот это ты зря. Тут ты не сообразила.

НИНКА. Она нехорошая. Они про вас говорят, что вы загуляли. И говорят, что теперь надолго, говорят, что ты пьянчужка, и что это ты во всем виноват.

МИХАИЛ. Ишь что при девчонке болтают. Кому ты веришь: нам или им?

НИНКА. Вам.

МИХАИЛ. То-то. Нас держись, с нами не пропадешь. А их не слушай.

НИНКА. Папка, а невылитые бутылки в магазине принимают, нет?

МИХАИЛ. Это какие такие невылитые?

НИНКА. Ну, которые не выливаются. Я их выливала, а они не выливаются.

МИХАИЛ. Что ты из них, интересно, выливала?

НИНКА. А вино.

МИХАИЛ. Какое вино?

НИНКА. Какое, какое! Такое. В бутылках. Только бутылки никак не открываются.

МИХАИЛ. Где ты их взяла?

НИНКА. А тутака. Это она их спрятала. Она думала, я не найду. Там еще есть.

МИХАИЛ. Понятно! Так! А где сейчас эти бутылки, которые не выливаются?, которые ты у нее взяла?

НИНКА. А в муке.

МИХАИЛ. Где?

НИНКА. В муке.

МИХАИЛ. Чтоб об этих бутылках ни одна душа не узнала. Поняла?

НИНКА. Поняла.

МИХАИЛ. Чтоб ни одна душа!

ИЛЬЯ. Их невылитые все равно не принимают.

МИХАИЛ. Их и вылитые не принимают. Их выпитые принимают. Поняла?

НИНКА. Поняла.

МИХАИЛ. А теперь иди. Иди-иди,— выпроваживал Нинку отец. Бутылочница нашлась. В куклы играй, а не в бутылки. А ведь она, холера, и правда понесла бы их сдавать. А там за милу душу приняли бы.


ИЛЬЯ. И за двенадцать копеек, ага. Им-то что, только давай, подноси.

МИХАИЛ. Ну, оторви голова растет. Оторви да выбрось.

ИЛЬЯ. Так что теперь, хошь не хошь, надо пить. Выливать теперь не будешь.

МИХАИЛ. Раз надо – выпьем. Мы с тобой не каждый день видимся. Давай!
13 ЭПИЗОД

МИРОНИХА. Оти-моти! Ты, старуня, никак живая?

СТАРУХА. Дак видишь, живая. Вторые дни седни, как оклемалась. Тебе рази не сказывали?

МИРОНИХА. Тебя пошто смерть-то не берет? Я к ей на поминки иду, думаю, она, как добрая, уж укостыляла, а она все тутака. Как была ты вредительша, так и осталась. Ты мне все глаза измозолила.

СТАРУХА. Ты рази, девка, не знаешь, что я тебя дожидаюсь. Мне одной-то тоскливо будет лежать, я тебя и дожидаюсь. Чтоб вместе в одну домовину лягчи.

МИРОНИХА. Ты меня не жди, сподобляйся. Я покамест побегаю. Чем с тобой лежать, я лучше какого-нибудь старичка к себе возьму. Мы с ним, глядишь, ишо ребеночка родим.

СТАРУХА. Ты, девка, свою родилку-то, однако, поране меня сняла да сушить повесила.

МИРОНИХА. А у меня другая есть, получше старой. Я ее у городской у одной на ягоды выменяла. Бравая такая была городская-то и молодая совсем, я к ей и подговорелась. Ты, старуня, теперечи со мной не равняйся.

СТАРУХА. Не присбирывай. Ты мне уж надоела со своими выдумками.

МИРОНИХА.Это ты мне надоела. Скорей бы уж ты померла, че ли.

СТАРУХА. Ишо плакать, девка, будешь, как помру.

МИРОНИХА. Если плакать буду, дак, думаешь, жалеть буду?

СТАРУХА. И то правда. Ты пошто к мине долго не шла-то? Тебя, ветродуиху, все где-то носит. Скорей бы ты обезножела, ли че ли.

МИРОНИХА. Я уж и так, старуня, обезножела. Я ить их надсадила — какой день бегаю, корову свою ищу. У меня корова потерялась, домой не идет.

СТАРУХА. Ой-ни-и! То-то я утресь слушаю, слушаю, а ее все не слыхать. Дак она у тебя где?

МИРОНИХА. Я сама не знаю. Все елани в перекрест взяла. Оно так-то пропади она пропадом, первый раз она, че ли, блудит, а тут сердце не на месте. Слыхала, поди-ка, что медведь у Голубева телку задрал?


СТАРУХА. Ниче не слыхала, откуль я услышу, кто мне че скажет? Медведь, говоришь, у Голубева телку задрал?

МИРОНИХА. Задрал, задрал, Голубев раскидывал телку на тот год себе оставить, у его корова уж старая, без молока. Вот те и оставил. Позавчерась Генка-десятник идет из лесу, глядит, че тако: пообглянулся, а телка вот она, рядышком с Генкой в кустах лежит, хламьем только сверху привалена. Он, медведь-то, кровушку из ее выпил и оставил тухнуть, он с душком любит. Генка как увидал да как стреканет, был и нету. Прямо по воздуху домой прилетел. Сказывают, Генкина баба штаны, в каких он в лесу был, вчерась весь день в реке полоскала и седни полощет, а низовски бабы по воду теперечи под наш берег ходют.

СТАРУХА. А ты не подсмеивайся. Тебе бы так.

МИРОНИХА. Мне бы так, я бы никуды с места не стронулась. Сяла бы и сидела, покамест он обратно не пришел. Он к телке, а я на его да как затопочу: ты пошто, мать тебя перемать, Голубева зоришь? Он бы на меня не подумал, он бы подумал, это смерть за ним явилась. Я бы его так напужала, никака медведиха не ототрет.

СТАРУХА. Ты пошто путем-то, как люди делают, не расскажешь? Он где задрал, в каком месте, телку-то?

МИРОНИХА. От Нижней речки отворот в гору помнишь?

СТАРУХА. Дак я его пошто не помню?

МИРОНИХА. Тамака он ее и встренул, под самой под деревней. Я свою страмину не знаю, где и искать. Живая она, не живая... Она, может, за хребтом, дан у меня ног нету за хребет бежать.

СТАРУХА. Ты за хребет, девка, не бегай. Ты там останешься, я че без тебя делать буду? Твоя корова и так и эдак тепери молоко потеряла.

МИРОНИХА. Да уж не про молоко, старуня, печаль. Мне бы хошь саму корову-то на глаза увидать, я бы знала, что ее медведь не съел. А так броди она, сколева ей надо.

СТАРУХА. Ох, девка ты, девка. Далась тебе эта корова. Какую пользу, окромя хлопот, ты от ее видишь? Господи, да задись до меня, я бы дак даром ее ондала, только бы не мучиться с ей.


МИРОНИХА. О-о-о! Поглядите вы на ее. Даром бы она отдала, денег бы не взяла. Как я своей коровой попущусь, когда я ее всю жизню держала? Мне от ее и молока не надо, только бы корова в стайке мычала.

СТАРУХА. Да пропади ты с ей вместе, мне не жалко.

МИРОНИХА. Изговелась ты у меня, старуня.

СТАРУХА. Изговелась.

МИРОНИХА. Ребяты-то твои приехали, че говорят?

СТАРУХА. Дан че говорят...

МИРОНИХА. Они тебя, старуня, поди-ка хоронить приехали.

СТАРУХА. Ну и похоронют — как им мать не похоронить.

МИРОНИХА. Не забаивайся. Они тебя ждать, че ли, будут, когда тебя бог приберет?

СТАРУХА. А им меня ждать и не надо. Я их задерживать не буду. А я на Таньчору погляжу, как приедет Таньчора, и начну сподобляться. Мне только бы Таньчору увидать. Где-то долго ее нету, не доспелось ли с ей че. Говорели, вчерась приедет — нету. Вчерась говорели, седни будет — и тоже нету. Не знаю, че и думать. А ты, Мирониха, уж так и быть, помоги им сподобить меня, помоги. Хошь ты и говоришь, что я вредительша, а какая я вредительша? Сроду ей не была.

МИРОНИХА. Тебе уж и сказать нельзя.

СТАРУХА. Да говори. Мне не жалко. Мы с тобой не такое друг дружке говорели за свою жисть, и то ниче. Ишо не хватало, чтоб я на тебя, девка, сердилась. Че бы я без тебя делала? Ты завтри-то тоже приди к мине, посидим ишо. Кажись, и жили долго, а и то не все друг дружке сказали, не наговорелись. Мне и там без тебя будет тоскливо.

МИРОНИХА. Я, однако, вот че. Я, однако, сбегаю, досмотрю: может, она, страмина, пришла. Досмотрю и назадь прибегу, посидю ишо с тобой. А ты покамест одна побудь.

СТАРУХА. Ну дак беги, когда надо, я тебя не держу.

АВТОР. Старуха опять осталась одна. На полу рядом со старухой играло солнце. Старуху завораживало солнце, но не тот огненный шар, который сиял в небе, а то, что попадало от него на землю и согревало.

СТАРУХА. Хорошо, хорошо-то как!


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
ИЛЬЯ

Это анекдот есть такой .

Мать отправляет свою дочь отца искать, ага.

«Иди, - говорит,- в забегаловку, опять он, такой- сякой, наверно, там.»

Он, понятное дело, там, где еще ему быть.

Дочь к нему-«Пойдем, папка, домой, мамка велела.»

Он выслушал ее и дает ей стакан с водкой в руки.

« Пей.»

Она отказывается, я, мол, не пью, не хочу.

« Пей, кому говорят.»

Дочь из стакана только отхлебнула и закашлялась, руками замахала, посинела – « Ой, какая она горькая.»

Тут он ей и говорит – « А вы что с матерью, растуды вас туды, думаете, что я здесь мед пью.»
(пьют)

МИХАИЛ. Ты расскажи, Степан, как с тещей-то дело обстояло. Как ты, значит, тещу свою, тетку Лизавету, обманул.

СТЕПАН. Да что рассказывать! Уж вся деревня, посчитай, знает.

МИХАИЛ. Деревня пускай знает, а брат мой Илья не знает. Он из города, ты ему расскажи.

СТЕПАН. Так что – рассказывать, нет? А то ведь не отвяжется.

ИЛЬЯ. Рассказывай, конечно. Давай. Интересно, ага…

СТЕПАН. Оно и рассказывать особенно нечего. Я не знаю, что они тут нашли. История как история, мало ли у нас их тут по домашности происходит. Это вот летом было. Выпили мы так же с Генкой Сусловым, только не в бане, нет, а у него в огороде. Его баба отправила туда картошку окучивать, Ну, мы, значит, в борозде пристроились и давай окучивать. За стаканом нам соседский мальчишка сбегал, Генька с гряды огуречных зародышков в карман нарвал, все есть. Сидим, стакан от одного к другому, как мячик, гоняем. Некультурные люди. Некультурные люди, а хорошо. Додавали мы бутылки, Генька говорит: «Я сейчас маленько еще потяпаю, чтобы баба не сомневалась, а потом мы с тобой в деревню пойдем». Ладно, думаю, тяпай, я погляжуЯ поднялся, глядь, а он уж колючку от картошки не видит, все под одну гребенку, под корень. Я ему толкую: «Тебе, однако, за такую работу баба волосы завтра на голове будет тяпать». Он послушался меня. «Пойдет, - говорит, - в деревню. Вечером, как жара стихнет, дотяпаю». Мы и пошли, у меня еще деньги в кармане были. Во всяком разе я не помню, что там у нас дольше происходило.

МИХАИЛ. Это бывает. Это такое дело. Ты дальше, дальше рассказывай. Ты, Илья, дальше слушай!

СТЕПАН. А что дальше! Дальше известно что. Очухался, как после атомной бомбежки, а сам еще глаза не открываю, прикидываю про себя: какой это день – тот, в который мы с Генькой картошку тяпали, или уж другой? И где я? Дома, не дома? Глаза потихоньку раскрыл – баба моя рядом лежит. Я ее сразу узнал. На другой кровати ребятишки – тоже мои. А там и теща глаз в меня целит. Пообсмотрелся я и думаю: надо, однако, на ноги подняться. Только пошевелился, а теща, как кошка, прыг со своей лежанки, да прямо к подполью. Она на западню поставила табуретку, на табуретку прядку, придавила ее своей Квашей и села нитку тянуть. А у меня в подполье самогонка имеет место быть. Она уж раньше меня сообразила, куда я полезу. Для того ведь только и живет, чтоб мине вредительство творить, ей волю дай, она бы уж давно с самой низкой целью голову бы мне отрубила, другого дела у нее нет. Некультурный человек. Ладно, думаю, переждем, должна же ты с места сдвинуться. Баба на работу ушла, осталась одна теща. Жду. А сколько можно ждать? Голова вот-вот пополам расколется. Иду на разведку – сидит, сидит, как прикованная. Я ей вежливо так предлагаю: «Ты что это, теща, прядешь да прядешь, уж устала, поди отдохни, прогуляйся куда». Она мне По-старинке, некультурной грубостью: «Мине и здесь хорошо». Думаю, как бы сейчас тебя шмякнуть, чтоб тебе еще лучше стало. Ну, что ты с ней будешь делать? Ладно, думаю, не шевелись, падла ты такая, сиди! Ясно, что умрет тут, а ней уйдет. И вот когда у меня обнаружилось безвыходное положение, тут-то я и вспомнил, что неправда, я так просто не сдамся. Я взял из сарая лопату и пошел к Ивану. У нас дом барачного типа, сам помнишь, я на одной половине, Иван на другой. И подполье у нас так же, за моим сразу его, а стеночка меж их совсем пустячная. Пошел я к Ивану и под тем предлогом, что мне надо с этой стороны посмотреть, залез к нему в подполье. В там что – два раза копнул, и готово, ползи. Я и пополз на свою половину будто тут и был. Поотряхнулся, пообсмотрелся – вот она, банка с лекарством. И закуска есть. Что мине ещё надо? Слышу, теща моя сидит, пыхтит. Думаю, сиди, сиди, вот ты мне и пригодилась. Никого хоть сюда не пустишь. И не тороплюсь. Так она, теща-то, чуть с ума не сошла, когда я оттуда запел «По долинам и по взгорьям…»

ИЛЬЯ. Ну, вы даете!

СТЕПАН. Жить-то надо как-то! Вот, значит, и живем. Для разнообразия жизни.(пьют)



следующая страница >>