birmaga.ru
добавить свой файл

  1 2 3 ... 44 45

Из предисловия к немецкому изданию
Предлагаемый том завершает исторически важным разделом начатый в 1982 г. проект «Западно-Восточных отражений», посвященный изучению истории немецких представлений о русских и России. Его тема знаменует переход на сравнительно менее изученное поле современной истории.

Понятие «русская революция» должно быть определено точно, ибо оно не сводится к большевистскому перевороту в октябре-ноябре 1917 г. Собственно революция началась в России в феврале-марте 1917 г. стихийным взрывом массовых движений, вызванных войной…

Установление на месте царской империи Советской республики вызвало в Германии чрезвычайный интерес и небывалый поток литературных откликов: мы насчитали более 1100 названий. В 25 собранных в книге очерках отражены политические, публицистические, художественные высказывания самого широкого спектра, различные по форме, содержанию, подходу. Ценность собрания не столько в конкретных результатах, сколько в сведении воедино разноликих аспектов и точек зрения, в их фокусировке на определенный исторический «хронотоп», в котором завязаны мировая война, революция и Версальская система…

Реакция немецкой общественности на революцию в России не исчерпывалась ужасом буржуазии перед революционным хаосом и красным террором, а включала также разного рода расчеты на военно-политические, экономические и духовно-культурные выгоды от сотрудничества обеих стран, оказавшихся «аутсайдерами» в послевоенной системе. Поэтому немецкие представления этих лет о России едва ли можно четко разделить на «позитивные» и «негативные», на «образы друзей» и «образы врагов», на «ужасы» или «образцы». Речь шла скорее о множестве амбивалентных «восторгов» и «фобий», не сводимых к общему знаменателю.

Тем самым нашел оправдание особенный «имажинистский» подход проекта «западно-восточных отражений», нацеленный на изучение долговременных, глубоко укорененных национальных стереотипов. После взрыва всей царской империи пришлось еще раз пересмотреть все традиционные представления о России и сопоставить их с историческими новациями. Представления о большевизме как об особенно радикальной форме западноевропейского марксизма и социализма было лишь одним из возможных толкований, ожесточенно оспариваемых особенно германскими социал-демократами и эмигрировавшими русскими марксистами. Многие считали более убедительной интерпретацию русского большевизма как продолжения русского нигилизма, как взрыва бессмысленной и безудержной «карамазовщины» или новой формы «азиатского деспотизма». Третьи усматривали в нем продолжение диктаторских реформ Петра Великого, внешне «западнических», а по сути глубинно русских. Исторические аналогии были всегда под рукой, но и в современных категориях проект большевиков казался многим немецким наблюдателям (и правым, и левым), – благодаря или вопреки риторике «мировой революции», – крайней национальной и радикальной формой противодействия господствующему в мире капитализму и империализму западных держав-победителей.


Структура данного тома вынуждена отдать дань примату политики, который стал знамением века. Но она не подчинилась этому примату. Для нас речь шла и о том, чтобы выявить самое существенное: зона напряжения между Германией и Россией в 1917–1924 годах была в то же время на редкость продуктивной зоной культурно-исторического уплотнения. Поскольку связи Германии с Российской империей и со всей Восточной Европой были прерваны, во-первых, начавшейся в августе 1914 года мировой войной, а затем вторично годами гражданских войн, «новая Россия» или «Страна Советов» превратилась для большинства иностранных наблюдателей и даже немногих посетителей в «воображаемую страну». Но именно как неопределенный радикальный контраполюс, привлекавший к себе внимание и порождавший всевозможные живые фантазии, она существенно способствовала мобилизации и расцвету тех духовных и художественных потенций, которые, несмотря ни на что, характеризовали Германию периода Веймарской республики.

Особенно интенсивными, но и ломкими, были впечатления и представления о русской революции из-за временного пребывания на немецкой земле многих сотен тысяч русских эмигрантов. В то же время «русский Берлин» эмигрантов стал для Советского правительства и Коммунистического Интернационала первым зарубежным адресом. Правда, немецкая общественность едва ли имела представление о том, кто же именно пребывает и встречается в столице Германии и какое значение для русской и европейской литературы и искусства имеют бесчисленные митинги и дебаты в клубах, кафе и ателье «Шарлоттенграда». Несомненно, что ущерба культурно-историческому будущему они не причинили.

Это же можно сказать и вообще об «исходе» из царской империи немецких прибалтов и российских немцев. Некоторые из них сыграли в политической истории Веймарской республики пагубную роль как яростные русофобы или антисемиты, особенно балтийские эмигранты вокруг Шойбнера-Рихтера, Розенберга и других в Мюнхене. Другие, напротив, проделали огромную работу как переводчики и посредники, без которых оказалась бы немыслимой огромная интенсивность усвоения в Германии 20-х годов русской литературы и культуры.


Ограничение исследуемого в томе периода 1924 годом кажется нам оправданным, ибо этот год представлял очевидный рубеж в общей германско-российской истории: в Веймарской Германии как и в Советской России после окончания гражданских войн и острейших экономических бедствий (как инфляция) в 1923/24 году на короткое время консолидировался новый государственный строй. После смерти Ленина и образования на территории бывшей Российской империи СССР, как супернационального государства в немецких образах России постепенно брали верх новые мотивы.

Эта смена топосов и тем в картинах России совпала с упадком экспрессионизма, представители которого стремились проложить пути перевертывающей мир революции в искусстве. С другой стороны, в 1923/24 году началась пора успехов новой советской литературы и молодого советского фильма в Германии. Также и то, что по праву или без права считалось русским революционным театром или русским революционным искусством (хотя многое в действительности имело давние довоенные корни), одержало крупнейшие триумфальные успехи в Германии лишь во второй половине 20-х годов, когда в самом Советском Союзе уже задули другие ветры. Впрочем, дух великодушного признания, который у части немецкой публики овевал «новую Россию», был иногда не менее проблематичным, чем дух злобного, враждебного извращения. Очерки этого тома содержат примечательные примеры широкого спектра оценок.

Мы открываем этот том разговором – в большей мере изучающим, чем поучающим – двух издателей и одновременно представителей двух поколений, поскольку верим, что опыт, почерпнутый из субъективных переживаний, выдвигает больше продуктивных вопросов и пробуждает больше ассоциаций, чем это могло бы сделать строго профессиональное введение.

Этот том, многочисленные иллюстрации которого суть важная часть обработанного материала, выходит в год 80-летия русской революции. Со времени крушения Советского Союза и глубокого кризиса международного коммунистического движения можно говорить о русской революции и ее влиянии на Германию без ложной торжественности (в Восточной) и без глупой демонизации (в Западной Германии). Появление безцензурных, не идеологизированных средств массовой информации и издательств, проходимость границ и свобода передвижения внутри России открывают новые возможности взаимного узнавания, далеко еще не используемые в полной мере. Появляется немалое число добрых примеров расширения круга общения на различные формы партнерства – городов, университетов, школ, культурных и экономических, социальных и молодежных организаций, а также частных и личных встреч.


Разнообразные и интенсивные формы общих действий ломают устаревшие, стереотипные «образы чужих». Варвар-«московит» прежних веков, примитивный «Иван» или страшный «русский» времен мировой войны, властолюбивые, но безликие «советские» периода холодной войны превращаются снова в людей из крови и плоти, обретают лица. Однако новые дружественные или деловые отношения приносят неизбежно и трения, споры, разочарования. Из них могут опять родиться «образы врага» и новые стереотипы. Паразитирующие «новые русские» или вездесущая «русская мафия» способны стать подходящим подобием якобы национально-типичной неспособности русских к сложному труду, к организации и к технике. Весь «дикий Восток» все еще воспринимается даже разборчивыми западными современниками как мир необузданных национализмов и примитивных этницизмов, сурового обращения с людьми и с природой, архаических гражданских и племенных войн, так что лучше с этим миром вообще не иметь дела. Подобные клише, распространяемые средствами массовой информации, вредны не только для русско-германских отношений. Опасностью нового культурного и идеологического разделения Европы грозят и представления о других соседях, различные на Востоке и на Западе Германии, а также о земляках из Восточной Германии, которых именуют «оссис». В настоящем томе поднимаются и эти вопросы.
Лев Копелев, Герд Кёнен
Postscriptum
Последние работы над этим томом соиздателю Герду Кёнену и издателям серии пришлось завершать уже без Льва Копелева, который скончался 18 июня 1997 года.

Лев Копелев / Герд Кёнен

Проигранные войны, выигранное благоразумие

Беседа о прошлом в конце эпохи

Кёнен: Вы однажды назвали лейтмотивом Вашей жизни слова Томаса Манна о «немецко-русском родстве душ» и о «товариществе двух великих, страдающих и устремленных в будущее народов». Томас Манн впервые и наиболее убедительно выразил эту мысль в «Размышлениях аполитичного», завершенных на рубеже войны и революции 1917-1918 гг. Они кончались словами: «Мир с Россией! Мир, прежде всего с нею! И война, если будет продолжаться, пойдет только против Запада...»


Можно ли отделить одно от другого: обращение к России и воинственное отречение от Запада?

Копелев: Томас Манн был, правда, гениальным писателем, но вовсе не гениальным политиком. Родство душ немцев и русских он, пожалуй, понял лучше, чем кто-либо другой. Но он экстраполировал его на политические отношения между государствами. И, ограниченный своим хронотопом, временем и пространством 1914-1918 гг., он сделал из этого совсем отвратительные выводы: что Германия и Россия должны совместно выступить против декадентствующего Запада и т.п. По-моему, в этом проявилось главное зло, о котором я писал неоднократно: отождествление или подмена понятий «государство» и «нация».

Кёнен: В этом томе «Германия и русская революция» речь как раз идет об особенном хронотопе, о 1917-1924 гг. в Германии, то есть о времени после русской революции, поражения в мировой войне, Версаля... В немецкой литературе этих лет проявился широкий поток фантазий, добрых и злых, обращенных к России. Немцы лихорадочно искали выход, нечто такое, что могло бы коренным образом изменить положение страны. И сам собою их взгляд обращался на Восток.

Копелев: А в России было нечто похожее. Хотя Красная Армия возникла в боях против наступавших германских войск (днем ее рождения стали считать первый бой, 23 февраля 1918 г.), но в школе нас учили, что главный враг – Антанта, немцы же братья в страданиях, а Версаль – выражение империалистической несправедливости. Последним моим переживанием в этом духе было посещение Харькова где-то в 1931 г. бургомистром Данцига. На гостинице «Красная» был вывешен флаг Данцига, а в газетных статьях о митинге на площади перед ней врагом называли Польшу, Данциг же считали несправедливо вырванным из Германии.

Кёнен: В раннее советское время, при Ленине, говорили также о немецкой модели развития.

Копелев: Для Ленина моделями были Германия и Америка: прусский порядок и прусская дисциплина плюс американская практичность и американская деловитость. Я не знаю, было ли то, что я часто слышал от моего парторга на паровозостроительном заводе еще в начале 30-х гг. ленинской цитатой. Он говорил: когда победит революция в Европе, столицей Советского союза станет другой город, вероятнее всего Берлин. Впрочем, мы мыслили тогда не категориями «немцы» и «русские», а иными: мы – «советские граждане»; за рубежом же живет немецкий, польский, международный рабочий класс.


Кёнен: Но национальные категории все-таки существовали.

Копелев: Конечно, они были в ходу и во время гражданской войны. Когда к нам вторглись войска Пилсудского, Троцкий вместе с бывшим царским генералом Брусиловым написал патриотическое воззвание «Вор в доме».

Кёнен: Это значит, что впервые снова заговорили о России?

Копелев: Нет, говорить о России не переставали никогда. Я недавно прочел интервью в какой-то русской газете, где было сказано, будто само название «Россия» было запрещено и говорить о России как родине было «70 лет преступлением». Это совершенная ерунда. Мне еще слышатся песни гражданской войны: «Есть Россия, слышишь страна, всем защитой служит она...» Были там и угрозы Британии, владычице морей. Но превыше всего была идея международного братства всех трудящихся. В 20-е годы я учился в украинской школе, и у меня не было национальных проблем: русский или украинец, мы говорили – советский человек!

Фото на стр. 17: Январь 1918 г. На реке Яссольда (севернее Бреста) русские и немецкие солдаты празднуют перемирие на Восточном фронте, обмениваются листовками и газетами.

Кёнен: Хотя в ваших воспоминаниях о детстве вы пишете, что в деревне украинские дети дразнили вас то как еврея, то как русского.

Копелев: Да, это никогда не исчезало. Национальный словарь, определенно национальный, но не националистический, звучал и в песнях и в преподавании. Но это никогда не вело к конфликтам. Если мы, малыши, гуляли с немецкой бонной, то нас дразнили "немцами". Я помню дразнилку: "немец-перец, колбаса..." Ибо немцев титуловали изготовителями или пожирателями колбасы. Но такие бытовые национальные предрассудки были явлением маргинальным и осуждаемым.

Кёнен: Задержимся еще в начале вашей биографии. Была ли ваша сильная ориентация на немецкую культуру случайной; скажем, из-за немецкой бонны?


Копелев: Тому было много причин. Во-первых, это не было исключением. В народе у нас считалось: по-французски говорят дворяне, по-английски – деловые люди и спортсмены, по-немецки говорит интеллигенция. Немецкая бонна, уроки немецкого языка – это входило в статус и честь интеллигенции.

Кёнен: Это было связано с Украиной, с Киевом?

Копелев: Нет, еще сильнее это было выражено в Петербурге или в Тифлисе. Тбилисская школа германистики теперь разрушена голодом, нуждой и всем, что там происходит. Но для грузинской интеллигенции именно немецкий был иностранным языком номер один и остался таковым до наших времен.

Индивидуальным у меня было только то, что я одновременно учился писать как по-немецки, так и по-русски и что летом 1921 и 1922 г. мы очень дружно жили вместе с одной немецкой семьей в госхозе, где мой отец работал агрономом. Позднее я очень полюбил Шиллера. Но это не означало невнимания к другим: Дюма и Гюго, потом Бальзак, Стендаль и Ромен Роллан были для меня не только обязательным чтением. Ролланом я был действительно увлечен. Диккенс был вообще моим любимым писателем. Гёте я открыл значительно позднее. Шиллер был богом моих школьных лет, а Гёте – студенческих и аспирантских.

Кёнен: Но кандидатскую диссертацию вы все же написали о Шиллере.

Копелев: Я остался верен старой любви, однако это было уже другое отношение. Я видел в Шиллере больше революционера. Так его у нас воспринимали и толковали.

Кёнен: Но это было уже в 30-е годы, когда в Германии господствовал национал-социализм. Как это формировало ваше представление о Германии?



<< предыдущая страница   следующая страница >>